сил, чтобы выжить и оправиться.
Сразу после смерти матери Лягуха усвоил жестокий урок. Без родных, друзей и денег он не мог похоронить ее на деревенском кладбище. Он был один. Совсем один он нашел тихое место в лесу и, опять же, совсем один, сумел вырыть могилу, орудуя лишь деревянной веткой. Он копал, проклиная все на свете и плача, но, закончив, смог перетащить тело матери в яму, прикрыть его какими-то тряпками и похоронить там, где, как он надеялся, она обретет покой. Закончив, он положил на могилу камень, чтобы отметить место, и, взяв последние остатки проса, что у него были, оставил их как подношение матери.
Когда Лягуха вернулся в убогую лачугу, где они жили, он обнаружил, что пока он целый день рыл могилу для матери, люди обчистили их дом, утащив все, что представляло хоть малейшую ценность. Как он провел день, так он провел и ночь — проклиная все и плача.
Если выживать с матерью было трудно, то Лягуха быстро понял, что выживать без нее почти невозможно. У одинокого мальчика было немного путей, и Лягуха сделал то, что было необходимо для выживания. Он начал воровать.
Поначалу вор из него был никудышный, и несколько раз его ловили. Крестьянин или рыбак, у которого он крал, безжалостно избивал его, и вскоре по деревне пошла молва, чтобы за ним приглядывали. Но Лягуха был малым сообразительным и скоро научился воровать лучше. Он наблюдал за передвижениями каждого крестьянина и рыбака, запоминая их распорядок дня. Он тщательно примечал пути отхода и укрытия возле хижин рыбаков и крестьянских домов, которые наметил для себя. Он также старался брать лишь то, что было нужно. Пропажу большого количества проса или сушеной рыбы легко заметить; меньшее количество отследить труднее. Его больше не ловили, не били, и он выживал.
Становясь искуснее, Лягуха приобрел и некоторую браваду. Была ли эта бравада лишь способом набраться храбрости перед кражей, зная, какая взбучка его ждет, если его снова поймают, или же она отражала его подлинное, растущее с каждым днем бахвальство, он и сам не знал. Знал он лишь то, что ему удавалось выживать почти целый год после смерти матери, хотя часто пустой желудок мешал уснуть.
Сейчас живот Лягухи был полон благодаря нескольким просяным лепешкам, утащенным с крестьянской кухни, пока хозяйка ходила в поле помогать мужу. И вот он развалился в вытащенной на берег лодке, смотрел в небо и давал волю воображению.
Он услышал звук и тут же насторожился. Он сел и впился взглядом в кусты, готовый бежать, если заметит крестьянина или рыбака. Но вместо этого он увидел, как из листвы вышел мужчина с маленькой девочкой на спине.
— Должно быть, за теми кустами льет дождь, — сказал Лягуха. — А может, вы так трудились, что вспотели до нитки. Уж взрослый-то мужчина с девчонкой — пусть даже такой, которую таскают на спине, как старуху, — всяко сообразит, как не свалиться в озеро! — На лице мальчишки расплылась ухмылка. Ухмылка померкла. У мужчины не было выбритого затылка самурая, но за поясом торчал неоспоримый знак воина — меч.
Заметив Лягуху, девочка заерзала, прося, чтобы ее спустили. Мужчина тут же нагнулся, позволяя ей встать на ноги. Никому не хочется выглядеть старухой или младенцем, которого носят на спине, потому что у него нет сил идти самому.
Не спуская с мужчины настороженного взгляда, Лягуха торопливо поклонился.
— Простите, самурай-сама, — сказал он, прибавив к слову «самурай» самый почтительный суффикс. Он выбрался из лодки и стал потихоньку пятиться, готовый в любой миг сорваться с места.
— Не уходи, — сказал мужчина. Мальчик замер, но, казалось, все еще был готов пуститься наутек.
— Перевези нас на другой берег. Сколько возьмешь? — спросил мужчина.
В Лягухе проснулось любопытство. Инстинкт велел ему быть наготове на случай, если самурай разгневается на невольную дерзость, но с этим инстинктом уже боролась жадность. Жадность победила.
— Возьму один золотой рё! — выпалил он.
— Еще бы, — сказал мужчина. — За золотой рё я мог бы купить всю твою деревню.
— Тогда медную монету.
Мужчина, казалось, разделял самурайское отвращение к торгу, но все же не удержался от замечания:
— Цена падает с золотого рё до одной медной монеты в мгновение ока. Пожалуй, оставлю-ка я меч и стану купцом.
Лягуха в изумлении уставился на него. Купцы были низшим сословием, и мальчику трудно было вообразить, что самурай откажется от своего положения, чтобы примкнуть к ним.
Мужчина и не думал шутить. Вместо этого он подошел к лодке и помог девочке забраться внутрь. Он сел рядом с ней и обернулся на Лягуху с таким видом, будто не мог понять, почему тот до сих пор не столкнул лодку в воду.
Лягуха все понял. Он уперся плечом в нос лодки, но сил столкнуть ее не хватило. Самурай поднялся, вышел из лодки и жестом велел мальчику сесть. Когда Лягуха забрался внутрь, самурай сам столкнул лодку в озеро, легко вскочил в нее и вернулся на свое место. Он посмотрел на Лягуху и спросил:
— Грести-то ты умеешь, надеюсь?
— Да, самурай-сама, — угрюмо ответил Лягуха. Он взял единственное весло и, стоя на корме, принялся работать им, словно рыбьим хвостом, одновременно управляя лодкой и толкая ее вперед. Лягуха развернул лодку к противоположному берегу и налег на весло, надеясь как можно быстрее перевезти самурая, получить свою медную монету и вернуть лодку, пока не объявился ее хозяин. Лягухе и раньше доводилось грести, но движения его были далеки от плавности и отточенности. И все же, скорее усердием, чем умением, он гнал лодку вперед.
— Озеро большое? — как бы невзначай спросил самурай.
— Длинное и узкое, — ответил Лягуха. — Пересечь его — дело небыстрое, но если плыть вдоль берега направо или налево, будет куда дольше. Вам туда?
— Нет, — сказал самурай. — Через озеро — в самый раз.
Кадзэ хотел прикинуть размеры озера, чтобы понять, сколько еще всадникам придется скакать, чтобы обогнуть его. Впервые за много дней он позволил себе немного расслабиться, зная, что преследователи задержатся.
— Вы в Осака-дзё? — спросил мальчик.
Кадзэ был слегка удивлен проницательностью мальчика. К замку Осака, должно быть, тянулся постоянный поток ронинов в надежде найти службу, но все же, чтобы догадаться об этом, требовалась определенная смекалка. Вместо того чтобы подтверждать свой путь — что могло бы дать преследователям преимущество,
