немного сдобрила кашу жиром и позвала Зорану поесть с ними.
Потом взглянула на дочку и сказала:
— Бела, покажи Памяте руки!
— Да ну! — протянула Бела и поспешно спрятала руки за спину. Но тут же подскочила к старому гусляру.
Памята взял девушку за пальцы.
— Ты бы хотела избавиться от бородавок, верно? Ну, я помогу тебе. Видишь, там в огне из сырых веток шипит сок, аж пена выступает? Этой пеной натирай бородавки на убывающей луне. К новолунию они исчезнут.
— Я знала, что старый Памята поможет, — радовалась Столата. — А я бы про эти бородавки и забыла вовсе — а ты и не напомнишь, — пожурила она Белу.
— Из-за трех бородавок — и говорить не стоит! — отмахнулась Бела. — А тебе, Памята, мой амулет так нравится?
Памята перебирал пальцами маленький золотой амулет, висевший у Белы на шее.
— Нравится, доченька, нравится... Напомнил он мне нашего несчастного владыку Виторада. Ой, покарал Святовит его гордыню!..
— Не ведаем мы о том, Памята, рассказывай! — поторапливал Ванек старика.
— Ну, скажу, скажу, коль хотите слушать. В ту пору, когда наш король Маробод вошел со своими мораванами в наши земли, чтобы лучше обороняться здесь от римлян...
— Уж четырнадцать зим минуло с тех пор, — напомнил Ванек.
— Да, тогда наши племена жили в ладу с мораванами, и Маробод всюду находил охотную помощь. И наш храбрый владыка Виторад был в королевской дружине. Сопровождал он его во всех походах, хотя женился совсем недавно. Как-то раз навестил я двор Виторада и несколько дней сказывал старые предания и новости. Владыка и жена его были веселы, потчевали меня и говорили, что я непременно должен дождаться радостного события в их доме. Ждали они как раз рождения первенца-сына. Внезапно прибыл гонец, и Витораду пришлось со своими слугами уйти в королевский лагерь. Собрался он, но последнюю ночь еще ночевал дома.
Поутру рассказал он, что видел весьма странный сон, и просил меня его истолковать. Снилось ему, будто на крышу его усадьбы села белая голубка. Вертелась туда-сюда против солнца, расправляла крылышки. Но в вышине показался ястреб и хотел ее схватить. Голубка спряталась в соломенную стреху, так что ее и видно не стало. Ястреб хотел ее выгнать, взял в клюв горящий прутик и уронил на крышу тлеющий уголек. Солома тут же вспыхнула, пламя взметнулось высоко, повалил дым — и вся усадьба сгорела...
Владыка в испуге проснулся. Тщетно гадал он, что бы значил этот сон. Обещал мне богатую награду, если я его разгадаю.
Я отговаривал его, просил не искушать судьбу, начертанную богами, — но он не отступался.
Пришлось истолковать сон: «Владыка милый, в твоем доме вскоре появится прелестная дочурка. Она приманит чужеземного жениха, который — чтобы завладеть ею — погубит твой род, а может, и всю нашу землю. Нерадостно мне вещать такое, но таков рок богов!»
Едва я закончил, разгневался владыка, что суждена ему дочь, ведь он и супруга его молят лишь о сыне. Кричал при всех и страшно клялся, что лучше уж совсем без потомства остаться, чем дочь растить. Заклял жену: если и впрямь родится девочка, утопить младенца в реке. После вскочил на коня и уехал со своей дружиной.
На третий день родилась у Пршибины дочурка.
Мать проплакала весь день, да что поделаешь, клятву нарушить нельзя. Повесила милой крохе на шейку золотой амулет, поцеловала в последний раз и велела батраку под страшной клятвой тайно бросить бедное дитя во Влтаву.
Так и случилось...
Паромщик Ванек слушал этот рассказ в сильном волнении. Кровь ударила ему в голову, дыхание перехватило.
Старый гусляр продолжал:
— Дитя, верно, утонуло... С той поры у нашего родового владыки печально. Тщетно ждет гордый Виторад сына, тщетно приносит жертвы богам... Теперь ищет он забвения в бранной сече и с отборной челядью служит королю. Давно я его не видал...
В предвечернюю тишину ворвался звук шагов.
Пришли несколько воинов.
— Паромщик, сказывают, была у тебя стычка с римскими лазутчиками. Мы посланы в погоню, и наш сотник велел принести меч, что, говорят, остался в лодке.
Ванек ответил им:
— Ловите воду, что утекла, ветер, что улетел, пташку, что упорхнула — ловите римского лазутчика, что сбежал. Пустое дело! Лучше присаживайтесь да отдохните. Утром, может, при свете дня найдете след. Меч я вам отдам, вот он — и какой роскошный!
Усталым ратникам не больно хотелось гоняться ночью по лесам. Они расселись вокруг огня и стали искать в кожаных сумках остатки еды. По тропинке через заросли подошли еще несколько мужчин.
— Мы прослышали, — начал первый из пришедших, — что здесь старый гусляр Памята. Идем послушать — стоим лагерем тут, на берегу...
— Милости просим, плавильщики, — пригласил гостей паромщик и подбросил в костер толстых веток. — Сегодня мы засидимся у огня надолго.
Старому Памяте подкатили к костру удобное сиденье, чтобы его было хорошо видно.
Зорана накрыла камень шкурой и села рядом на землю.
Завели разговор о железе. Какие же мастера эти плавильщики!
Рассказывали, как день и ночь топят печи и с помощью чар добывают железо.
— Упустишь что — и металл не выйдет! Литейщикам бронзы работа легкая. На малом огне из старых обломков сделают новую бронзу... А пока мы научились плавить железо! Хоть до утра жги огонь, руду не расплавишь! Но нынче мы знаем тайну железа и умеем все делать, как римляне. Все войско вооружим!
— Так поведайте же тайну железа, коль вы ее знаете! — попросил предводитель любопытных воинов.
Старший из плавильщиков выступил вперед и уверенно, но без хвастовства, сказал:
— Тайна железа кроется в двух вещах. Первое — дутье в огонь, а второе — древесный уголь. Этим достигается такой жар, что самая твердая руда тает в кашу. Нет большего чуда на свете, чем мех из овечьей шкуры. Сожмешь раздутую шкуру — и через открытое сопло дунет в огонь ветер, и спящий уголь тут же раскалится неимоверным жаром.
— Да вы и сами можете видеть по ночам в Овенце и под Бабой огни сотни печей. Гляньте отсюда, как небо алеет от зарева.
— Король не желает отставать от римского войска, и мы все получили новое снаряжение. Разве мы не как римские легионеры? — кичился солдат Маробода. Он выхватил меч и любовно поворачивал его в отблесках костра.
