Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

судьба, – Роберт Фламанд. Алхимик, как он сам себя называл, член какого-то философского общества. Он бегло говорил по-русски. Мы разговорились о науках, он, узнав, что я скоро возвращаюсь в Россию, очень оживился. На прощание вручил презент, эту штуковину. Сказал: «Возьми, юноша. Это символ знания, сокрытого от профанов. Найди ему в вашей дикой стране самого достойного хозяина». Я тогда счел его чудаком-мистиком, а браслет – просто дорогим и занятным курьезом. Решил, что если представится случай, преподнесу его кому-нибудь из начальства как редкость. В знак уважения или к важному событию.

– И такой случай, похоже, вам представился, – тихо сказал Ломоносов.

– Представился, – кивнул Калмыков, возвращаясь к столу. – Я, с грехом пополам, привёл в порядок свой единственный парадный мундир, сунул браслет в карман и отправился туда, где остановился светлейший, – в лучший по тем временам дом купца Филатова, у набережной. А в воротах – толчея, швейцары, гайдуки в ливреях. Я, пользуясь суматохой и своим мундиром, проскользнул во двор, а оттуда – в сени. В большой горнице, уставленной дубовыми лавками, уже толпились местные чины, купцы, офицеры. И в центре, возле горящего камина, стоял Он. Александр Данилович. Не так высок, как Петр, но статен, широк в плечах. Лицо круглое, румяное, глаза быстрые, сметливые и с постоянным прищуром, будто оценивающие всё и вся с точки зрения выгоды. Улыбался он присутствующим, кивал, но в этой улыбке было больше привычки, чем тепла. Я, собравшись с духом, пробился сквозь толпу и, сделав шаг вперед, отчеканил по уставу:

– Ваша светлость! Экстра-мичман Денис Калмыков, недавно возвратившийся с обучения из Англии, осмеливается преподнести через вас государю императору диковинную вещь, как знак верности и рвения к службе!

Все удивленно затихли. Меншиков обернулся, его быстрый взгляд скользнул по моему лицу, мундиру, задержался на моих руках, и в глубине его глаз что-то мелькнуло – не интерес, а скорее любопытство, смешанное с осторожностью. Он взял браслет, который я протянул на ладони. Взвесил его, покрутил, поднес к свету, разглядывая камни.

– Диковинка… и вправду диковинка, – произнес он нараспев, и его голос, немного гнусавый, заполнил комнату. – Недурно. Откуда ж такая?

– От английских ученых, ваша светлость. Символ их уважения к просвещенному монарху, – выпалил я заготовленную фразу.

Меншиков снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде я увидел нечто иное: расчет. Он был вороват, как лиса, и постоянно искал, чем бы отвлечь государя от ревизий и проверок, которые могли вскрыть его собственные махинации. И эта странная, мистическая вещица, видимо, показалась ему идеальной отвлекающей приманкой.

– Похвально, мичман, похвально! – громко сказал он, и его лицо расплылось в широкой, совсем уже деловой улыбке. – Усердие твоё я непременно доложу государю. Вещь любопытная. Думаю, Петр Алексеевич оценит такой… экзотический дар.

Он ловко сунул браслет в складки своего камзола, кивнул мне и повернулся к другим просителям. Я был на седьмом небе. Мечтал о благодарности, о производстве в следующий чин, о том, что мое имя будет замечено. А получил… А получил я билет в самый ад.

Калмыков умолк. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, будто чувствуя в них холод кандалов.

– Прошло несколько месяцев. Я уже освоился на «Гаврииле», мы готовились к переходу в Ревель. И вдруг, в один из дней, когда я проверял на складе такелаж, ко мне подошли двое. Не в мундирах, а в обычных, но добротных серых кафтанах. Лица – непроницаемые, будто вырезанные из желтого песчаника. Один, постарше, с жидкой бородкой, спросил тихо, без всякой приставки «господин»:

– Денис Калмыков?

– Я.

– Собирай вещи. С нами. По государеву делу.

Я онемел. «Какое дело?»

– Узнаешь. Поторопись.

Меня даже не арестовали формально. Меня просто взяли. Под белы руки, без лишних слов, вывели со склада и посадили в простую, закрытую повозку, стоявшую за углом. Так я впервые в жизни проехался в карете, но не как вельможа, а как преступник. Везут, трясет по ухабам, а куда – молчок. Окна занавешены. Я ломал голову: в чем провинился? Может, Меншикову, что не понравилось? Или, может, в Англии что натворил, о чем и не ведаю? Только под конец второго дня пути, услышав крики часовых на знакомом шлагбауме, я понял: везут в Петербург. И сердце мое упало. В Петербург «по государеву делу» везли либо для награды, либо… в Тайную канцелярию.

Он сделал глоток холодного чая, его горло снова перехватило, будто от горечи.

– Привезли ночью. Не в крепость, а в невзрачное здание на городской окраине. Ввели в подвал. Каменный мешок с земляным полом, зарешеченное окошко под потолком, дубовый стол да две табуретки. И запах… Запах сырости, страха и чего-то кислого, въевшегося в стены. Там меня и оставили. На целые сутки. Без еды, без воды, без вопросов. Это был первый этап – сломить волю ожиданием. А на вторые сутки пришли они. Следователь, тощий, с птичьим лицом и холодными глазами, и писарь. Началось.

Калмыков говорил теперь тише, но каждое слово было отчеканено или отлито из свинца, как пуля.

– Сначала вопросы были будничные: кто, откуда, как обучался, кого знал в Англии. Потом – о браслете. Где взял, кто дал, что означают знаки на нем, о чем говорил англичанин. Я отвечал честно, во всех подробностях. Они записывали. А на третий день… на третий день тон изменился. «Не врешь ли, калмык? Может, этот браслет – инструмент дьявольский? Может, ты научился у англичан колдовать? И не подослан ли ты, чтобы извести царя-батюшку порчей?» Я отнекивался, клялся. Тогда они принесли свечу. И начали… уточнять детали. Прижигали раскаленным воском тыльную сторону запястий и грудь, требуя сказать «правду» о связях с масонами и алхимиками. Я кричал, что никаких связей не имел, что браслет – просто подарок. Не верили. Потом была дыба. Я, слава Богу, был крепок. Выдержал, не потерял сознания. Но боль… боль была такая, что мир распадался на острые осколки. И сквозь этот адский туман я продолжал твердить одно: «Не виновен… Не знаю… Фламанд, англичанин… браслет…»

Он провел рукой по лицу, будто стирая невидимую пелену былого ужаса.

– А потом, после одного из таких «допросов», когда я уже почти перестал чувствовать свое тело, в камеру вошел Он. Вошел один, без свиты. В том же простом кафтане, только на этот раз чистом. И в камере стало тесно от его присутствия. Следователь и писарь замерли, как истуканы. Петр подошел ко мне.