– Сами вы читали её? – перебил я.
– Нет, её кожаные ремни всегда опечатывались, и я не решился нарушить их.
– Но хотелось вам узнать, что там?
– Поначалу нет. Ибо я не верил в каббалу настолько, чтобы… Я посчитал содержимое еретическим или сектантским писанием, издание которого нуждалось в запрете митрополита.
– Но Голицын издавал немало сомнительных книг.
– Я полагал, что некоторые особенно скандальные из них он нарочно даёт цензурировать духовным членам Святейшего Синода, дабы те не чувствовали себя обойдёнными. Нужные же к изданию цензурировал лично как обер-прокурор, а после министр.
– Чего же ради владыки читали её? Да ещё внимательно и тщательно разглядывали непонятные знаки?
– Отчего же – непонятные?
– Каббалистические.
– Я выразился о каббале не в смысле начертанных букв. Знаки могли оказаться славянскими и даже легендарными рунами. Видите ли, в среде некоторой части клира издревле блуждает поверие, что сами книги уже есть сущность священная, и сакральность их зависит от языка и благорасположения знаков, благозвучия слов. А некоторые языки якобы обладают особенной силой как начертания так и звучания. К ним относят древнееврейский, латинский, греческий. Славянский, знаки которого изобретены святыми монахами, в числе том. Именно потому-де наложили запрет на русский перевод Писания Библейского Общества, дескать, тот оказался выхолощен в высшем смысле словесности, сочетания слов, звукового ряда. Да, представьте себе, он вульгарен, дурно звучит. Утверждают, что славянский перевод сделан богодухновенно, что делает его безупречно чистым. Русский же перевод страдает отсутствием божественной идеальности, что делает его нечитаемым в мире идей.
– Это в самом деле каббала, – пробормотал я, опасаясь его обидеть.
– А почему не физика? Вычищенный акведук прекрасно проводит воду, а заросший и загаженный канал – скверно. Знаете, хорошие певцы демонстрируют такой трюк: берут ноту, совпадающую с тоном пустых бокалов, после чего те разлетаются вдребезги.
– Снова пустые бокалы? – горько упрекнул я. – Это называют явлением резонанса.
– В мире голоса вы его допускаете, а в мире логоса нет? – быстро ответил он. – Знаете медицинские факты, что некоторые известия радостного или печального свойства вызывали апоплексию. Чем не резонанс в сердце? Слушайте же: коли вы не видите сведений за расположением знаков, то для иной среды оно преисполнено рационального смысла, призыва, побуждения к действию. Некоторое особенное расположение знаков в послании военачальника, пройдя через цепочку грамотных подчинённых, вызовет движение огромных неграмотных масс, определит судьбы и смерти множества людей, которые даже не зрели бумаги, на коей приказ изложен. Другое расположение окажется пустым соединением букв или слов. И ничего не произойдёт, сколь бы ни мудрили шифровальщики.
– Я понимаю, конечно.
– Вы – не понимаете, – вкрадчиво и раздельно зашептал он, повернувшись ко мне. – Вы ещё не понимаете главного. Вы видите, что сообщение обязано пройти некую трансформу в сознании, прежде чем восприемник соизволит действовать. Но расположение знаков может само являть действие, как высокая нота сама взрывает бокал посредством движений воздушной среды, а не тем, что лакей с перепугу уронит поднос на пол. Теперь, надеюсь, вы понимаете.
– Да, но то же утверждают и каббалисты, хотя и другими словами. Всё же я хочу знать, какого рода среда приводит восприемника знаков к погибели! – Я вдохнул глубоко, прежде чем решиться: – И кто изначальный восприемник знаков на камнях, которые покоятся в болоте?
– Это трудно, – согласился он, – ибо знаки будто бы действуют сами, без очевидного физического посредника. Так же как сам действует обруч, который катится с горы и давит муравьёв. Представьте себе трёх лягушек, которые видят это и обсуждают, что же сей круг означает – Обод, сообщающий о своей сущности, магическую литеру «О» – Остерегайся! – или цифру ноль, превращающую жизнь в пустоту небытия. Мы сами напоминаем тех лягушек, которым лучше иметь поменьше ума, чтобы прыгнуть в сторону с его пути. Нам легко поверить в самостоятельное действие предметов в мире вещей, ведь мы опираемся на физические постулаты, работающие сами по себе – но трудно представить прямое влияние идей на вещественный мир. Во время о́но сами физические законы объяснялись разумным влиянием богов. И мне горько, что ваша наука вместо того, чтобы раскрыть природу идей всячески пренебрегает этой стороной, ограничиваясь материей.
– Где же теперь та книга? – спросил я тихо.
Он вздохнул, быть может от того только, что хотелось ему продолжить свои рассуждения.
– Хочу верить, что Фотий сжёг её. Я сказался тяжело больным, испросил дозволения лечиться за границей, тогда, поговаривали, Голицын лично доставил книгу ему, но тот даже не поглядел – бросил в печь. Так был убеждён во вреде всего, что делал князь. Тогда он уже ни в чём не доверял ему, кричал, чтобы тот покаялся. Топал на самого важного сановника империи. Послушайте, Алексей Петрович, – слова давались ему с трудом, и он облизнул губы, – вся эта история, которую мы разбираем с вами и пытаемся сложить по кусочкам, имеет двойное и даже тройное дно. Я устал собирать её воедино, подавшись в монахи, но вы ещё на середине пути. Бросьте это немедленно – или будьте осторожны. Вы можете пострадать не только от людской зависти. Поверьте, пока не собрали доказательств, что в деле сём существует нерукотворное – природное или иное зло.
Подосланная книга, подложенные листы в рукопись – за всеми этими деталями проступало нечто единое, главное. Не один лишь способ творить нечистые дела, но и нечто ещё, пока неуловимое – тут с ним я не мог не согласиться.
– Потому моя каменная таблица – доказательство первичности идеи?
– Всякий раз приходится нам продолжать давний неоконченный разговор. Всякий раз мы сидим под ясным небом в тумане размышлений. Вот вам сравнение. Пока человек не сведущ в астрономии, ему невозможно разобраться в хаосе небесных светил. После же он легко видит созвездия, видит закономерности в завихрениях планет, даже удивляется, как мог не замечать сего раньше. Факты – как звёзды, лишь с течением времени, если долго размышлять, разрозненные мысли связываются несокрушимой логикой связей. Так случилось со мной, так происходит и с вами.
– Мы подаём всякий раз друг другу новые мысли, и у нас обоих есть время обдумать их между беседами. Трудно привязать новую звезду к привычному рисунку созвездия, часто она ломает устоявшиеся линии. Кое-какую философию поверяю я жизнью, но вы всё время уклоняетесь от ответа.
