вернулся на Ямайку и брался за все, что мог найти, – мой отец к тому времени уже отошел от дел, – в основном, устраивался на небольшие торговые суда, отправлявшиеся в Гвинею и на юг, вплоть до Кабинды или в Бразилию. Иногда возили и негров, как и прежде; но, хотя я хорошо был знаком с работорговцами и их обычаями, особенно на больших кораблях из Ливерпуля, я никогда не плавал ни на одном из них, пока не поднялся на борт "Элкинса" в Монтего-Бей; и тогда, хотя владельцы утверждали, что судно перевозит смешанные грузы, я понял, что это крупное работорговое судно, как только я ступил на палубу.
– А как же вы это поняли, сэр? – спросил Стивен.
– Ну, сэр, камбуз у них был переполнен, а обычно на корабле достаточно котлов, чтобы приготовить еду для команды, – в данном случае, скажем, для тридцати человек, – но здесь они были рассчитаны на то, чтобы кормить еще и четыреста или пятьсот рабов на протяжении восьми или девяти тысяч километров перехода через океан, скажем, пару месяцев. И воды у них тоже был соответствующий запас. И потом, у них была и палуба для рабов.
– Не уверен, что знаю, о чем вы говорите.
– Ну, это вообще не палуба в смысле настила, а скорее ряд решеток, закрывающих все пространство, отведенное для рабов, и пропускающих в него воздух; и примерно в полуметре или чуть больше под этими решетками они сидят или скрючиваются, обычно рядами, идущими поперек корабля, мужчины на носу, скованные попарно, а женщины на корме.
– Даже в пространстве высотой в метр они едва ли смогли бы сидеть, выпрямившись, не то что стоять.
– Нет, сэр. А чаще оно и того меньше.
– И сколько же всего их туда помещают?
– Говоря кратко, столько, сколько влезет. Обычный расчет – трое на каждую тонну грузоподъемности судна, так что "Элкинс", на котором я был, вмещал пятьсот человек, ведь он мог перевозить сто семьдесят тонн; и это работает, если переход быстрый. Но есть такие, которые набивают их так тесно, что, если пошевелится один, должны сдвинуться все; и тогда, если только большую часть пути не будет попутного ветра, результат просто ужасный.
– Их когда-нибудь выпускают?
– Никогда, если до берега можно доплыть, а в открытом море группами в дневное время.
– Как же они ночью чистоту поддерживают?
– Никак, сэр. Совсем никак. На некоторых кораблях смывают грязь из шланга и запускают помпы во время дневной вахты, а некоторые заставляют негров убираться, а затем мыться на палубе – все они совершенно голые, – водой с добавлением уксуса; но даже при этом от работорговых судов с наветренной стороны воняет за километр и больше.
– Но ведь тогда, – сказал Стивен. – при такой грязи и тесноте, в таком зловонном воздухе и такой жаре должны начинаться болезни?
– Так и есть, сэр. Даже если чернокожие не пострадали, пока их захватывали в плен, а затем отправляли на побережье и держали в бараке, и даже если им не приходилось сидеть взаперти на палубе для рабов в течение недели или около того, пока весь груз не будет собран, уже на третий или четвертый день, примерно в то время, когда морская болезнь прекращается, начинается дизентерия, и они обычно начинают умирать, – иногда, кажется, просто от страданий. Даже на достаточно приличном корабле, где рабов, отказывавшихся есть, пороли кнутом и заставляли бегать по палубе, чтобы подышать свежим воздухом и размяться, я видел, как по двадцать человек в день выбрасывали за борт через неделю после отплытия из Уайды. Считается обычным делом, если они теряют до трети всего груза.
– А разве достаточно умным капитанам не приходит в голову, что более гуманное обращение сделало бы торговлю более прибыльной? В конце концов, за сильного негра на торгах можно получить от сорока до шестидесяти фунтов.
– Есть и такие, сэр: люди, которые гордятся тем, что предоставляют первоклассный товар, как они выражаются. У некоторых есть даже специальные фермы, где рабов откармливают и их осматривают врачи. Но большинство не видят в этом смысла. Теперь, когда торговля стала незаконной, прибыль, даже с учетом потери трети груза, настолько велика, что они считают за лучшее каждый раз набивать трюм под завязку, каков бы ни был риск; и всегда есть шанс на попутный ветер при выходе из залива и быстрый успешный переход.
– А какие суда сейчас используются? – спросил Джек.
– Ну, сэр, после принятия закона об запрете работорговли и появления эскадры большинство кораблей вышли из дела. Из залива в Баию[106] или Рио ходит несколько быстроходных бригов, – это не говоря о старомодных португальских судах к югу от экватора, потому что они защищены[107], – но большинство работорговцев сейчас использует шхуны, очень быстрые при попутном ветре и маневренные, от совсем небольших судов до новых трехсоттонных балтиморских клиперов, и ходят они под испанскими флагами, часто фальшивыми, с более или менее американской командой и шкипером, который говорит, что он испанец, а испанцы не подчиняются нашему законодательству. Но теперь, с тех пор как британскую эскадру отозвали, кое-кто из старых дельцов вернулся; более или менее подлатав свои корабли, они ходят в Гавану. Обычно они очень хорошо знают побережье и местных вождей, и иногда заходят туда, куда посторонний не осмелился бы сунуться. А большим судам во многих местах приходится грузиться через прибой на каноэ. Все это побережье вплоть до Биафрского залива очень низкое, мангровые болота и топи на сотни километров вокруг, а комаров так много, что вы едва можете дышать, особенно в сезон дождей; хотя время от времени в лесу попадаются бухточки, небольшие просветы, если вы знаете куда смотреть, и именно туда заходят небольшие шхуны, иногда берущие на борт полный груз за один день.
– А вам хорошо известно все побережье, мистер Хьюэлл? – спросил Джек.
– Я бы не сказал, что смог бы служить лоцманом между мысом Лопес[108] и Бенгелой[109], сэр, но в остальном я довольно хорошо с ним знаком.
– Хорошо, тогда давайте пройдемся по этой общей карте, начиная с севера. Я бы хотел, чтобы вы дали мне приблизительное представление о местных условиях, течениях, ветрах, конечно, действующих невольничьих рынках и так далее. Затем, в другой день, с капитаном Пуллингсом, штурманом и моим секретарем, который
