берег, по которому можно было пройти через лес, где часто встречались шимпанзе, и дальше, в более открытую местность, нередко посещаемую слонами. Он также рассказал о небольшой равнине за вторым рядом водопадов, почти полностью покрытой баобабами, на которой обитало четырнадцать различных видов летучих мышей, и некоторые из них были огромными, с жуткими мордами.
Он размышлял о восхитительных возможностях: западноафриканском филине, голубом бананоеде, множестве великолепных ткачиков и нектарниц, возможно, даже о потто, когда услышал крик "Всем поднять якорь", – ожидаемый приказ, за которым немедленно последовал свисток боцмана, после чего послышались громкие крики его помощников во все люки "Всем поднять якорь", – и поспешил убраться подальше: ведь он хорошо знал, что после этой команды толпа людей с невероятным рвением побежит по палубе, не обращая внимания на тех, кто может оказаться у них на пути, крича во все горло и натягивая всевозможные канаты. Войдя в каюту, он обнаружил Джека, спокойно сидящего на рундуке и перебирающего струны на скрипке.
– Что ж, Стивен, – сказал он, поднимая глаза. – мне было так жаль расстраивать вас из-за этого зловонного болота, но, осмелюсь сказать, эти миазмы причинили бы вам не меньше вреда, чем обычному необразованному матросу.
– Я ничуть не был расстроен, любезный друг – ответил Стивен. – Я размышлял о прелестях Синона, – реки, которая впадает в море у острова Филиппа. Я думал о разнообразии растений и животных, о вполне реальной возможности увидеть потто, и вскоре ко мне вернулся привычный энтузиазм.
– Что это за потто?
– Это маленькое пушистое существо, которое весь день спит, свернувшись калачиком и спрятав голову между ног, а потом всю ночь очень-очень медленно лазит высоко на деревьях, неторопливо объедая листья, подкрадываясь к птицам, когда те усаживаются на ночлег, и поедая их тоже. У него огромные глаза, что вполне логично. Кто-то называет его байбаком, кто-то медлительным лемуром, кто-то ленивцем, но совершенно ошибочно, потому что у них нет ничего общего, кроме скромного поведения и безобидного образа жизни. Потто – самый интересный из приматов с анатомической точки зрения. Адансон[131] видел и даже препарировал потто, и я очень хочу испытать такое же счастье.
– Адамсон, который командует "Тетисом"?
– Нет, нет, Адансон, через "н". Француз, хотя по происхождению он был шотландцем. Я ведь рассказывал вам об Адансоне, Джек?
– Мне кажется, вы упоминали имя этого джентльмена, – сказал Джек, сосредоточившись на колке своей струны "ре", которая на этом старом, грубой работы инструменте всегда была капризной и своенравной, особенно в сырую погоду.
– Он был великим натуралистом, столь же ревностным, плодовитым и трудолюбивым, сколь и неудачливым. Я знал его в Париже, когда был молод, и восхищался им чрезвычайно, Кювье[132] тоже. В то время он уже был членом Академии наук, но был очень добр к нам. Когда Адансон был еще совсем молодым человеком, он отправился в Сенегал и пробыл там пять или шесть лет, наблюдая, собирая, препарируя, описывая и классифицируя; и он обобщил все это в краткой, но заслуживающей всяческих похвал книге о природе этой страны, из которой я почерпнул почти все, что знаю об африканской флоре и фауне. Это по-настоящему ценная книга, ставшая результатом напряженных и длительных усилий; но я едва ли осмелюсь поставить ее в один ряд с его главным творением – двадцатью семью большими томами, посвященными систематическому описанию всех живых существ и субстанций и отношений между ними, со ста пятьюдесятью томами указателей, точных научных описаний, отдельных трактатов и словарей. Сто пятьдесят томов, Джек, включая сорок тысяч рисунков и тридцать тысяч образцов! Он все это показывал Академии. Его работу очень хвалили, но не напечатали. Тем не менее, он продолжал работать над этим в бедности и старости, и мне нравится думать, что он был счастлив своим грандиозным творением и пользовался восхищением таких людей, как Жюссье[133], и Института[134] в целом.
– Я уверен, что так оно и было, – сказал Джек. – Отплываем! – крикнул он, когда корабль набрал ход, и Стивен, проследив его взгляд за корму, увидел, как "Темза", "Лавр" и "Камилла" подняли марсели и встали в кильватер за "Беллоной", и колонна, возглавляемая "Великолепным", двинулась на юго-восток, в наступающую ночь и внезапный сильный шквал с дождем. Джек настраивал свою скрипку с перетянутыми струнами; они немного поговорили о высоте звука и о том, как некоторые люди считают, что "ля" должно звучать именно так. Джек сыграл ноту и сказал: – Я этого не вынесу. Мне неприятно думать, что наши предки были такими тугоухими, – Через мгновение он усмехнулся, размышляя о двойном значении этого слова, и сказал: – А это довольно неплохо, Стивен, вам не кажется? Тугоухими, а у меня просто струны натянуты слишком туго. Ну, поняли, а? Но можете ли вы представить себе Корелли, играющего в этой заунывной, унылой манере? – Затем, полностью изменив тон, он продолжил: – Вот что я вам скажу, Стивен: быть командиром эскадры – это очень тяжело, бесконечное одиночество и тяжкий труд, и если ваша экспедиция не оправдает ожиданий нескольких странных людей, которые никогда в жизни не были в море, то они вас забьют до смерти и похоронят на перекрестке дорог, забив осиновый кол в сердце. Но есть и свои плюсы. На борту есть Том и все остальные; все на кораблях и судах Его Величества, находящихся под моим командованием, мечутся по палубе, мокнут под дождем. "О, глядите, вот шквал идет! Выбирай! Крепи и обтягивай! Поднимай, опускай, брасопь, на гитовы!" А мы сидим здесь, как благородные джентльмены, ха-ха-ха! Вот, теперь она ровно пошла; давайте я прикажу зажечь свет, принесем вашу виолончель, и мы сыграем немного.
В половине пятого утра Стивена разбудил взволнованный мистер Смит: Абель Блэк, марсовый, вахта правого борта, у которого была самая обыкновенная трещина в малоберцовой кости (в темноте споткнулся о неправильно поставленное ведро), вот-вот лопнет. С тех пор как его перевели в лазарет, у него наблюдалась задержка мочи, но по совершенно другой причине – из-за обычного образования камней; но он был застенчивым человеком и, находясь вдали от своих товарищей, лежа между двумя неизвестными матросами из ютовой команды левого борта, сначала не стал упоминать об этом, а во время ночных вахт он не любил беспокоить врачей, и теперь эта скромность привела его к поистине неудобной ситуации. Стивен хорошо знал это состояние, часто сопутствующее другим типичным
