дети взлезают на навесы и дерганьем и трясением веревок прогоняют налетающих птиц. Другие веревки привязываются к деревьям, стоящим в поле, чтобы трясти их, когда на них садятся птицы. С утра до вечера видите вы, как люди трудятся над тем, чтобы прогонять непрошеных гостей, и по этому можете судить, как значителен должен быть вред, причиняемый ими.
8 сентября. Мы отправились в путь еще до восхода солнца. По обоим берегам реки начинается пустыня, заступая место обработанной земли. Но все-таки появляется еще довольно хорошая растительность. Около 10 часов достигли мы деревни Эль-Таббэ, последней остановки перед Кордофаном. От 15 до 20 хижин разбросано по песчаной пустыне; несколько дальше почти столько же шинков.
Сегодня как раз была ярмарка; люди различных племен и оттенков кожи сновали взад и вперед, восхваляя свои товары, не имеющие, на наш взгляд, никакой ценности. Между ними была гадальщица, которая за несколько пара предсказала мне такую блестящую будущность, что я мог бы быть доволен, если бы оправдалась хотя бы десятая доля ее предсказаний. Все искусство ее заключалось в простом пунктировании. Некоторое превосходство ее умственных способностей перед другими было причиной всеобщего к ней уважения. Донголави, верящие в предсказания, смотрят ей в глаза и верят каждому ее слову.
9 сентября. Двое из наших матросов были с острова Хамура, лежащего выше Донголы-эль-Аджус, или Старой Донголы. Мы высадились здесь сегодня утром и, оставив матросов в их семействах, отправились на охоту. С помощью ребят некоторых здешних деревушек добыл я за несколько пара множество гнезд огненных зябликов. Возвращаясь домой, мы нашли в родительском доме наших матросов толпу народа. Там закололи овцу, как некогда при возвращении блудного сына, и устроили маленький пир. Даже родственники из деревни противоположного берега реки приплыли на своих надутых воздухом кожаных мехах. Арабы и нубийцы в состоянии так возвышать голос, что могут перекидываться словами с жителями противоположного берега, несмотря на ширину реки в четверть часа расстоянием. Этим способом им тотчас подали весть о приезде Мухаммеда.
И где медведь нашел другого —
Он рявкнул: вот и Мишка снова!
Отправившись отсюда в полдень, мы принуждены были снова остановиться около Старой Донголы, чтобы дать другому матросу повидаться с жившим там его семейством. Говорят, будто бы от Старой Донголы идет подземный ход до Джебель-Баркаля. Хотя я и сомневаюсь в достоверности подобного сообщения, но все-таки допускаю возможность существования глубокой и просторной пещеры, потому что, как часто я ни бывал в Старой Донголе, постоянно слышал то же самое от различных туземцев. Так, например, рассказывают, что теленок, случайно попав в отверстие, находящееся близ стародонгольской мечети, появился снова у Джебель-Баркаля исхудалым, с притупленными рогами и ободранной и окровавленной шкурой. К сожалению, я никогда не имел случая убедиться в истинности этого происшествия.
10 сентября дул сильный противный ветер, и мы почти не могли сдвинуться с места. В полдень мы пристали к древнему замку шейха Реамэ. Вблизи этого места живет знаменитый святой Саид Али, которому, по уверениям нубийцев, не менее 220 лет и которого окружают его праправнуки. Слыша подобные рассказы от почтенных и серьезных людей, можно поверить, что Мафусаил мог прожить 969 лет.
Вечером пристали мы к высокому берегу несчастного места — Донголе.
Первый мой выход на берег был для меня самым важным и вместе с тем самым печальным. Я посетил могилу моего бедного брата. С каким чувством вступил я на ту землю, в которой мы 16 месяцев назад похоронили этого доброго человека, у меня нет сил описать. Чувство это может быть понятно только тому, кто разлучается со своим лучшим другом без всякой надежды когда-нибудь снова увидеть его на этом свете. Мое же прощание было еще печальнее, так как я прощался не с живым человеком, а с его холодной могилой. Я еще раз сильнее почувствовал всю горечь невозвратной потери; я перечувствовал все снова и ушел с кладбища с гораздо более тяжелым чувством, чем пришел.
Затем я отправился к губернатору провинции Ширим-бею и передал ему поклон и благодарность от моего отца. Он, по-видимому, был очень доволен моим посещением и просил меня передать в Каир несколько писем, которые ему хотелось, верно, доставить куда следует. Я исполнил его поручение с тем удовольствием, которое мы испытываем, когда можем отплатить этим за какую-нибудь оказанную нам услугу. Мы были чрезвычайно довольны, когда 13 сентября могли оставить город Донголу. Воспоминания прошедшего были тягостны как для меня, так и для моего верного друга Бауэргорста.
Вечером 14 сентября мы пристали к берегу на ночлег вблизи одной большой деревни Гафиера. Интересная сцена в суде задержала нас там до полудня следующего дня. В Хартуме наняли мы в услужение молодого парня Ахмеда, которому очень хотелось видеть Махерузет. Отец его, родом шейкие, пришел к нам в Донголу, чтобы не пустить своего сына уехать и взять его назад. Ахмед плакал и умолял нас не отпускать его, потому что родители его, в особенности мать, постоянно дурно обращались с ним. Мы отправили и отца и сына в диван, который и решил, что сын может идти, куда ему угодно.
Ахмед тотчас же убежал из города, чтобы снова пристать к нам, идя вниз по реке, но родные догнали его, заковали в цепи, отняли у него деньги и платье и избили. Но при помощи одного знакомого ему удалось убежать вторично; он явился к нам, прося пристанища, одновременно с преследовавшим его отцом. Теперь я вступился за мальчика, за что отец жаловался на меня дивану. На его несчастье, я узнал в хаким-эль-белленде, или местном суде, своего старого приятеля Абд-эль-Вехал-эффенди из Донголы и рассказал ему всю историю. Он также решил дело в пользу сына и дозволил ему отправиться с нами, чем тот с удовольствием и воспользовался, несмотря на сообщенное ему в предосторожность его родственниками распространенное в Судане поверье, что европейцы убивают черных для того, чтобы кровью их окрашивать свои красные тарбуши (фески).
В полдень мы отправились дальше и ночью прибыли на богатый финиками остров Бадин, жители которого очень бедны, несмотря на принадлежащие им обширные пальмовые леса. Правительство и здесь обложило каждое дерево высокой пошлиной в 50 пара, или 25 саксонских пфеннигов. Так как пошлиной обложены все деревья, как плодовые, так и неплодовые, то понятно, что жителям едва хватает на уплату этих пошлин. К тому же часто бывают неурожаи, или несчастные нубийцы вовсе не могут сбыть своих плодов; тогда на них
