спиной к дереву, и уснул.
Меня разбудил Чёрный Вапити, его глаза были красными и слипались.
– Я должен немного поспать. Посторожи, – знаками сказал он.
– Что с врагами? – спросил я.
– Их не слышно, – ответил он и растянулся на земле.
Я дал ему поспать почти до заката, потом разбудил и сказал, что до наступления ночи мы должны узнать, что делают враги. Чтобы увидеть их, я попросил его прислониться к дереву, а потом, забравшись ему на плечи, дотянулся до нижних ветвей. Потом он протянул мне ружье и, засунув его за пояс, я полез выше, пока мне не открылся вид на долину. Там, недалеко от рощи, росшей вдоль ручья, паслись лошади – тринадцать лошадей. Еще одна, мертвая, лежала недалеко от входа в овраг; это наверняка была лошадь Чёрного Вапити, истекшая кровью. Одна из пасшихся лошадей была моей, так что врагов было двенадцать, одного из них я убил. Ни одного из них не было видно, но, пока я наблюдал, один из них прошел от ручья мимо лошадей к другому, спрятавшемуся в зарослях полыни, которого я не видел – тот теперь поднялся, и, поговорив с ним о чем-то, вновь пришедший вернулся к ручью, скрывшись за обрамлявшей его рощей. Но, перед тем как он скрылся, пока он стоял ко мне лицом, я ясно заметил, как он делает знаки:
– Как дела? Ты его видишь?
И потом, чуть позже:
– Смотри внимательнее!
Где был тот, кто отвечал на его знаки? Я не мог видеть внешнего края леса и кустов у входа в овраг. Очень осторожно я поднялся повыше, на три ветки, и вот те на! Я обнаружил человека на вершине утеса, к югу от меня и чуть южнее его хребта. Он приближался к хребту, ползя на четвереньках, направляясь к небольшому кусту полыни, торчащему над хребтом. Этот кустик никогда там не рос, на этой голой скале; он сам принес его туда, чтобы прикрыть лицо, когда он станет высматривать нас в лесу под собой. До него было недалеко: я ясно мог видеть его всего – его мощное тело, сильные руки, широкое лицо, волосы, торчавшие во все стороны, словно шерсть на бизоне, ожерелье у него на шее, короткий мощный лук и две или три стрелы, зажатые в его правой руке, и сшитый из куска шкуры чехол для лука, в котором было еще несколько стрел, висевший у него на боку. Пока я смотрел, как он приближается к краю утеса, во мне закипала злость.
– Убийца моего друга, ты тоже умрешь! – прошипел я, и, положив ствол ружья на развилку веток, тщательно прицелился и спустил курок. Бабах! Сквозь облако порохового дыма я неясно, но совершенно определенно разглядел, как человек вскочил на ноги, выпрямился, держась за грудь, и упал на спину. Я услышал крик часового около лошадей, который что-то кричал своим товарищам в роще у ручья. Они побежали к нему, и, указывая на утес, он сказал им, что видел. Они тоже уставились на утес и начали оживленный разговор. Я мог их слышать.
Чёрный Вапити постучал по дереву, привлекая сое внимание, и знаками спросил:
– Что ты сделал?
Я должен был засунуть ружье под ремень. прежде сем ответил:
– Убил одного, тут на утесе. Еще десять человек в роще на берегу ручья следят за нами.
– Что нам теперь делать?
– Не знаю. Посмотрю, – ответил я.
Мужчина, которого я убил, лежал на спине, раскинув руки, и единственное, что я мог сделать – не петь. Я был счастлив, счастлив! Горд тем, что он лежит там, с моей пулей в груди. Потом, когда я посмотрел на его товарищей, мною вновь овладел страх. Они стояли на открытом месте, вытянувшись в линию, и говорили так тихо, что их голосов я больше не слышал. Я хорошо понимал, что теперь, потеряв двоих из своего отряда, они более чем прежде намерены покончить с нами. Я перезарядил ружьё.
Чёрный Вапити снова постучал по дереву и спросил:
– Что там со Змеями?
– Стоят у рощи, разговаривают, – ответил я.
Волк смотрел на меня снизу вверх, царапая землю передней лапой и виляя хвостом; он хотел, чтобы я спустился.
Солнце село. Я боялся, что враги не станут предпринимать ничего из задуманного, пока не станет так темно, что я не смогу их разглядеть. Я смотрел на них, пока у меня не зарябило в глазах. Наконец я увидел, что они направляются к нашему убежищу. Они шли, расходясь по мере приближения к оврагу, и наконец, подойдя к нему на расстояние полета стрелы, скрылись с глаз в кустах полыни.
Я слез с дерева, и волк прыгнул на меня, лизнув мое лицо своим сейчас почти сухим языком. Я заметил, что губы Чёрного Вапити были сухими и потрескавшимися, как и мои. Я сказал ему, что делают враги, и мы решили, что они не станут входить в лес, чтобы найти нас, потому что мы наверняка услышим их приближение и убьём двоих из них, прежде чем они покончат с нами. Нет, вместо этого они запрут нас тут, в лесу, и будут ждать, пока мы не умрём от жажды или не попробуем прорваться через их линию.
– Когда мы больше не сможем выносить жажду, мы выйдем и погибнем, сражаясь! – сказал Черный Вапити.
– Да, ответил я.
Эту мысль я уже обдумывал, и, если бы он не опередил меня, я сам готов был это предложить. Я думал, что для нас было бы лучше выйти прямо сейчас, пока у нас ещё достаточно сил, чтобы сражаться, но что-то меня удерживало. Я знаками сказал Чёрному Вапити, что наблюдатель на равнине мог видеть дым моего ружья, когда я стрелял с верхушки дерева, и теперь мы должны перейти в другое место. Мы отошли в северной, верхней стене ущелья, и расположились под развесистым деревом, стоявшим почти напротив и в пятидесяти шагах дальше от края леса. Здесь у нас было одно преимущество: стена за спиной, так что враги могли напасть на нас только спереди. Но, повторюсь, мы были уверены в том, что враги не решатся напасть на нас.
Старуха поднялась и сделала ночь светлой, почти как день. Чтобы мне лучше дежурилось, Чёрный Вапити отошёл к росшему неподалеку молодому хлопковому дереву, содрал с него большой пласт коры и срезал несколько полос ее внутреннего слоя, влажных и скользких. Мы пожевали их, и это сильно облегчило нашу жажду. Я знаками сказал своему другу:
– Что-то может помочь нам спастись из этой
