на вокзал.
Когда Артем сообщил о предстоящем отъезде отцу, тот, против ожидания, не удивился и не встревожился. Оказалось, что он хорошо обо всем осведомлен. Выслушав Артема, он сказал спокойно:
— Вот и хорошо, что тебя отправляют в Вологду. Может, и удастся свидеться. Меня посылают в Архангельск, а оттуда до Вологды прямая дорога... Там, на севере, похоже, наши бывшие союзнички что-то затевают.
На воинской платформе было шумно, слышались слова команды, незлобная ругань, смех. Откуда-то доносились всхлипы гармошки. Всюду сновали красногвардейцы. Повсюду — гимнастерки и пиджаки, кепки и засаленные рабочие картузы, черные матросские бушлаты, картинно перепоясанные пулеметными лентами.
Стороннему наблюдателю могло показаться, что на платформе царил полнейший беспорядок. На самом деле чья-то твердая рука направляла действия людей.
То и дело слышались команды:
— От каждой теплушки двух бойцов за продовольствием!
— Старшим дать сведения о готовности!
Какая-то тетка, вернее всего мешочница, вынырнувшая из толпы, попыталась забраться со своими узлами в вагон. Но ее заметили и не пустили.
Под смех окружающих мешочница отругивалась.
— Эй, посторонись, тетка, язык отдавим!
Дюжие парни прокатили мимо железную бочку. Бочку поставили «на попа» здесь же, на платформе, и получилось нечто вроде трибуны. Вокруг стали собираться отъезжающие. В эти горячие, грозные дни митинговали по любому поводу. Люди так привыкли к этому, что казалось, если не будет митинга, то и дело не сдвинется с места.
Речь оратора была простой. Слушали его внимательно. Он говорил о том, что год этот, первый год Советской власти, — трудный. Но во что бы то ни стало надо выстоять. Идет великая борьба за справедливость! Людей, не желающих понять нашу правду и поднимающих руку на молодую власть рабочих и крестьян, надо «вырвать с корнем, как сорную траву».
Не успел оратор закончить речь, как по перрону разнеслись слова команды:
— По вагонам!
Артем кинулся к отцу. Они крепко обнялись.
— Ну иди, — Клевцов толкнул сына в плечо. — Смотри не подкачай там, в Вологде. Может быть, мне удастся приехать к тебе из Архангельска. Прощай!..
Артем побежал к вагону.
Свистнул паровоз, лязгнули буфера. Состав рывком тронулся с места. И сразу же в вагонах запели:
...Смело мы в бой пойдем
За власть родную,
И, как один, прольем
Кровь молодую...
Все учащался стук колес, а песня ширилась:
...Смело мы в бой пойдем...
Скоро в теплушках запылали «буржуйки». Сизый дым стлался по крышам, сползал вниз. Двери вагонов были раскрыты настежь — в вагонах душно, угарно, пахнет карболкой.
Когда город остался далеко позади, поезд замедлил ход, пополз как черепаха.
Первая ночь была холодная и светлая.
По обе стороны полотна стоял густой хвойный лес, в канавах стремительно, с шумом бежала весенняя вода, захватывая по пути все, что ей под силу. Не доезжая до Тихвина, эшелон остановился. Машинист стал подавать тревожные гудки. Это означало: «Воды нет».
Паровоз окружили бойцы, многие ругали машиниста. Тот только смущенно разводил руками.
— Спокойно! — крикнул Пудов. — Без паники. Вода будет. — Он махнул рукой в сторону леса: недалеко от опушки виднелось круглое небольшое озеро.
Бойцы кинулись за ведрами, встали в цепь, вернее в две цепи: по одной к озеру шли пустые ведра, по другой — наполненные водой. Дело шло споро, с шутками, прибаутками, люди как будто даже обрадовались разминке. Прошло немного времени, и повеселевший машинист дал свисток, состав поехал.
* * *
...Монотонно стучат колеса на стыках. Возле дежурного на высоком полене горит оплывший огарок свечи. Искорки бегают по бокам раскаленной печки, словно светлячки.
Артем сидит на ящике с книгой в руках, но ему приходится часто отвлекаться от чтения.
Слышно бормотание спящих. Иногда раздается хриплый спросонья, недовольный голос:
— Дежурный, открой! Задохнуться можно!
И Артем открывает дверь... Она поддается с трудом. Холодный сырой воздух быстро заполняет теплушку. Артем еле различает медленно проплывающие мимо поля, редкие голые деревья. Но лежащие на нижних нарах начинают роптать, и снова приходится задвигать дверь.
Медленно текут ночные часы... Артем думает о том, что его ожидает впереди. В воображении встает знакомая Вологда с ее деревянными домишками, немощеными грязными улицами, множеством церквей. Неужели там ничего не изменилось и по-прежнему Багров торгует в своей лавке гробами? Не может этого быть, хотя сейчас покойников стало больше, чем раньше: голод косит людей... Что сталось с Мелитиной, Ферапонтом, Тихоном?.. Разметало их, верно, в разные стороны, а может, и умерли...
— Эй, Артем, который час?
Спрашивает Вася Пудов. Голова его со светлым чубом свесилась с нар, глаза щурятся на свечку.
— Да спи ты, беспокойная душа! Когда надо будет — разбужу, — сердито отвечает Артем.
— Уже светает... Смотри не проспи подъем.
Утро выдалось по-настоящему весеннее — солнечное, теплое. Дежурный настежь открыл дверь. Запахло смолой, дымком от паровоза.
— Подъем!
Первым поднялся с нар матрос Постойко, поправляя на груди пулеметные ленты. Неужто он так и спал в них или уже успел натянуть на себя? Постойко подошел к печке, открыл крышку большого закопченного чайника и крикнул во весь голос:
— Вставай, народ, чаек готов — жареный кипяток с дымом!
После того памятного дня, когда Артем и Постойко встретились во дворе Смольного, моряк навестил своего нового дружка (или «корешка», как он говорил) на заводе; он передал ему «пламенный революционный привет» от всей балтийской «братвы» и поинтересовался делами питерского пролетариата.
Встретившись на перроне перед отходом эшелона, Артем и Иван решили ехать вместе, в одной теплушке.
Постойко заглянул в пустое ведро.
— Эй, Артем! — закричал он. — Дуй сразу за водой, и чтоб как из пушки.
— Есть, товарищ военмор особого ранга!
Когда поезд замедлил ход, Артем, громыхая ведром и не дожидаясь, пока эшелон остановится, выпрыгнул из вагона.
Это оказался небольшой разъезд. Дежурный все же успел набрать воду и догнал свою теплушку. Товарищи протянули ему руки, подхватили ведро.
Постойко был доволен расторопностью Артема:
— Вот это дело! Это по-нашему! И умыться можно, и щей сварить!
Пока люди умывались, закипел большой полуведерный чайник. Бойцы полезли на нары за вещевыми мешками. Загремели жестяные кружки. Артем, налив в кружку кипятку, озабоченно посмотрел на нее.
— Нет ли у кого сахаринцу?
Никто не откликнулся. Все молча, сосредоточенно тянули из кружек пахнущий дымом кипяток.
— Хороша заварка, — сказал Постойко, — с такой заваркой и без сахарину можно. Не господа!..
