гирляндами изюма и орешками — для той детворы, у которой своих орешков на праздничном столе не бывало.
Клумба.
Дорожка из рыжего песчаника.
Глиняные кадки с настурциями.
Ступени.
Ирена застыла, судорожно сжимая в руках сумочку.
Ступени.
За которыми…
Медленно, на деревянных негнущихся ногах она поднялась на крыльцо. И толкнула дверь.
Прошлое обрушилось на Ирену светом и звуком, цветом и запахом. Словно во сне, она шагнула в узкий полутемный коридор. Вдохнула сладковатый запах воска — это мамины туфли, она всегда натирала туфли воском, погладила пальцами полосатые обои. Вот тут не хватает кусочка — это отец с дядькой тащили новый шкаф, не рассчитали и зацепили стену. Как же тогда кричала мама!
В кухне звенела посуда, тянуло густым ароматом жаркого, тушеной капустой. И звенел, звенел мамин голос, в который время от времени вплеталось басовитое ворчание отца.
Они живы. Господь бог и все пресвятое воинство. Они еще живы!
Сбросив туфли, Ирена ступила на самодельный половичок, качнулась на пятках туда-сюда, прислушиваясь к ощущению под ногами. Грубые толстые нити, узелки плетения, жесткая бахрома — она столько раз пробегала по этому половику, что запомнила его навечно.
Бесшумно ступая, Ирена двинулась вглубь дома. Миновала отцовский кабинет, мамину рукодельную комнату, столовую и гостиную. Повернула направо. И вошла в кухню.
— Ируня! Ты приехала! — мама, что-то помешивающая в большой кастрюле, положила ложку. — А мы не ждали тебя раньше Вознесения…
— Мама! Мама… — уже не в силах сдерживаться, всхлипнула Ирена и бросилась ей на грудь. — Мамочка!
— Ну что ты! Что ты, что ты, чего ты? Что случилось, деточка? Ты заболела? Из института отчислили? С Богусем поругалась? Ируня, не молчи, расскажи, — обняв мягкими теплыми руками, мама гладила ее по голове, по спине. Сидящий в любимом кресле отец поначалу притих, испуганный вспышкой эмоций, а потом осторожно подкрался сбоку. Скупой на ласку, он не решался дотронуться до Ирены, только сопел сверху, неопределенно мычал и хмыкал.
— Ируня, девочка? Не пугай меня. Что случилось? — в голосе мамы звенела накатывающая паника. Нужно было открыть рот и что-то сказать, придумать разумное объяснение — она ведь, дура, заранее ничего не придумала. Решила, что просто зайдет в дом — так же, как заходила всего. Это ведь ничего особенного. Это ведь просто дом! Но теперь рядом была мама, от нее пахло фиалкой и гелиотропом, а еще немножечко — сердечными каплями, она же умрет потом от сердечного приступа, но сейчас, через девять лет, но умрет, будет лежать в кровати, хрупкая и маленькая, словно забытая кукла, и пахнуть от нее будет так же — сердечными каплями и гелиотропом. Ирена захлебнулась слезами, обняла маму за талию, вжалась лицом в плечо.
Нужно что-то придумать. Сейчас же! Немедленно! Нужно что-то…
— Дочка, ну что? — не выдержал уже и отец. Большая рука неуверенно легла ей на затылок. — С дипломом что-то? Ну и бог с ним, с дипломом. Красивой девке диплом ни к чему. Без него проживешь…
— Какой диплом! — яростно зашипела мама, покачивая, убаюкивая Ирену как маленькую. — При чем диплом? Совсем спятил, пень старый? Кто из-за диплома так убивается?
Отец шумно вздохнул, его пропахшее табаком дыхание коснулось щеки, шеи.
— И то верно… Не диплом… Значит, Фабиан! Он тебя обидел, дочка? Что этот хлюст учинил? Скажи, и я паршивцу ноги повыдергаю!
«И ведь повыдергает,» — вдруг поняла Ирена. Купит билет на дизель, явится в столицу и отходит Богуся тростью по спине так, что пыль лететь будет.
Отец всегда ее защищал. Оберегал. Лелеял.
Пока был жив.
— Нет. Ничего. Не нужно, — выдохнула сквозь всхлипывания Ирена. Не хватало еще, чтобы отец ввязался в драку с Богусем. — Это не…
Она запнулась, осененная идеей.
Вот же она, причина слез! Удобная, безопасная и совершенно логичная. Вот она!
— Это не то, что ты подумал, — в последний момент заложила вираж Ирена. — Богусь ничем меня не обидел. Просто мы… расстались.
— Как расстались? — охнула мама. Лицо у нее побледнело, на лбу и висках выступил мелкий пот. Ирена в ужасе отшатнулась, и отец тут же подхватил маму под руки. Подцепив ногой стул, он дернул его вперед и бережно усадил жену.
— Чего стоишь? Неси капли! Ну же!
Крутнувшись на пятках, Ирена рванула по коридору. Спальня родителей была за следующей дверью — просторная, вечно тонущая в полумраке комната. Из-за тяжелых вельветовых штор пробивались узкие солнечные лучи, растекаясь по стенам неровными пятнами. Обогнув широкую кровать, Ирена подошла к туалетному столику. Склонившись, она окинула быстрым взглядом строгую шеренгу баночек, скляночек и флакончиков. Ну, это вот, нежно-лиловое с золотым бантом — духи, их Ирена узнала бы даже ночью, на ощупь. Крем для лица, розовая вода, лавандовое масло, крем для рук… В нос пахнуло резким валерьяновым запахом, и Ирена радостно вскрикнула. Вот оно! Схватив пузырек из темного аптечного стекла, она устремилась обратно. Отец, не переставая обмахивать мать газетой, подпихнул на середину стола сахарницу.
— Шесть капель! Не меньше! — скомандовал он. Ирена, выхватив кусок рафинада, наклонила склянку.
— Раз… Два… Три… — она скосила глаза на мать. Та без сил обвисла на стуле, беззвучно хватая воздух ртом. — Четыре… Пять… Шесть!
Ирена протянула сахар, по которому расплывалось остро пахнущее бурое пятно. Мать, слабо шевельнув рукой, взяла его, забросила в посиневший рот.
В кухне установилась тишина. Отец продолжал размахивать газетой, без особой пользы гоняя по комнате жаркий воздух. Мать старательно рассасывала рафинад.
— Рагу… Сдвинь кастрюлю с огня… — прошептала она, и Ирена наконец отмерла. Схватив полотенце, она перетащила жаркое на край плиты, оставив его тихо доходить в тепле. Зачерпнула из ведра холодной воды, поставила стакан на стол так, чтобы не нужно было тянуться. Открыла окно, впустив в кухню свежий, пропахший цветущими садами воздух.
— Пришечка? Ну, как ты? Получшало? — огромный отец, присев на корточки, снизу вверх заглянул ей в лицо. — Может, еще сахарку?
— Нет. Не надо, — дрожащей рукой мать взяла стакан и отпила немного воды. Капля скатилась по подбородку, и отец тут же подтер ее широкой ладонью. — Все уже. Все прошло. Не волнуйся — Ярко-синие, в обрамлении густых длинных ресниц глаза обратились к Ирене. — Так что там с Богусем? Ты сказала…
— Мы расстались, — обреченно повторила Ирена. Эту новость в любом случае следовало сообщить — но поданная без истерических рыданий, она бы, наверное, не стала таким ударом. — Свадьба отменяется.
— Но почему? Ты ведь так любила его… — мама смотрела испуганно, но с надеждой — видимо, надеялась, что это всего лишь недоразумение. Размолвка, которая угаснет так же легко, как вспыхнула.
