не взяли документы? Так нельзя! Они же сгорят!
— Потому что. Это… Это… — Мейбаумова, мучительно сведя брови, уставилась на шкатулку, словно ожидая подсказки. — Это наследство. Подарок от мамы.
— А. Тогда понимаю, — тут же сговорчиво кивнула Ирена. — Я мамины подарки тоже берегу. Паспорт восстановить можно, а это…
— Вот именно. Есть вещи, которые восстановить нельзя, — Мейбаумова, вздохнув, еще крепче прижала к себе шкатулку.
Через некоторое время из дома вывалились кашляющие, чихающие горничные и кухарка. А потом вышел единственный мужчина — конюх, он же дворник, он же водонос. В свете газового фонаря он поднял над головой нечто странное — светлое, округлое, растрепанное.
— Нет никакого пожара! — прокричал он, потрясая над головой своей ношей. — Успокойтесь! Ничего не горит!
— Как не горит? А дым? Как же это? — Мейбаумова устремилась навстречу со шкатулкой наперевес.
— Да вот так. Шашки это. Которыми на постоялых дворах тараканов гоняют. Только сильные очень, ядреные.
— Шашки⁈ — Мейбаумова вытаращилась на конюха так, словно он на ниппонский внезапно перешел. — Как — шашки?
— Обыкновенно. Какие-то сволочи — простите, пани — шашек в дом накидали. Вот они и раздымились.
— А это что? — Мейбаумова указала пальцем на белое нечто.
— Булыжник. В гостиной лежал, на фортепиане. Крышку разбили, заразы, — конюх, скривившись, сплюнул в траву. — Совсем люди рассудок потеряли. Чего творят.
— Но он же… белый.
— В бумажку замотан. Там еще и чего-то написано… — конюха мрачно засопел, дергая за бечевку. Нить поддалась, бумага упала с камня и мягко спланировала на землю. Ирена, нагнувшись, тут же ее подняла и протянула Мейбаумовой.
— Вот. И правда, что-то написано.
— Сгорите в огне социального гнева, — запинаясь, прочитала Мейбаумова. — Господи! Да это же бомбисты?
— Да какие бомбисты, — досадливо махнул рукой конюх. — Хренисты, простите, пани. Бомбисты сразу бы дом взорвали. А это студенты какие-то дурью маются. Борцы за свободу, мать их. Простите, пани.
По улице разливались трели полицейских свистков, где-то вдалеке звенел головол пожарного обоза, вопили женщины, орали дети. Мейбаумова, белая как мел, бездумно смотрела на утихающие клубы дыма, сжимая в руках бумагу.
— Я… Я, пожалуй, пойду… — Ирена начала медленно пятиться к воротам.
— Что? — Мейбаумова, вздрогнув, обернулась. — А, ты… Да. То есть нет, подожди. Серафим отвезет тебя домой… — она неуверенно покосилась на конюха, что-то оживленно обсуждающих с горничными.
— Не нужно. Серафим здесь нужен. Сейчас же полиция приедет, пожарные. Я… я пройдусь, — Ирена изобразила неловкую улыбку. — Воздухом подышу. А потом извозчика возьму. Хотя… Ох, простите. Наверное, я вам нужна? Может, мне лучше остаться?
Мейбаумова бросила короткий взгляд на шкатулку.
— Нет-нет, что ты. Ступай. Я… я сама. Нечего юной девице с полицией разговаривать. Я все сама.
На что и был весь расчет. Сейчас, когда паника схлынула, Мейбаумова не желала чужого внимания. Даже внимания лучшей подруги. Ирена, быстро изобразив книксен, устремилась к воротам. Внутри, в доме осталась сумочка — но это было неважно. Все равно там только гребень, лавандовое саше и носовой платок. Правда, сумочка миленькая, из лилльской кожи… Ну да черт с ней. Не до сумочки сейчас. На кону более серьезные вещи.
Свернув за угол, Ирена углубилась в сиреневую аллею. Кисти уже отцвели, обмякли грязными тряпочками, зато кусты от частых дождей раздобрели так, что зеленые лапы вываливались поперек тропинки. Ирена шла, прислушиваясь к тишине ночи. Где-то вдалеке томно орали влюбленные жабы, рассыпал прозрачные трели соловей, ему вторила тоскливыми вскриками совка-сплюшка. Вопли и гам удалялись, таяли в теплом летнем воздухе.
В других обстоятельствах Ирена сроду не сунулась бы ночью в кусты. Но сейчас обстоятельства были не другими — а теми самыми.
Ирена внимательно смотрела по сторонам, вглядываясь в темные, колышущиеся громады кустов. Ловила движение — и все равно не заметила. Сокольский выступил из темноты бесшумно, как хищник. Вскрикнув, Ирена сначала шарахнулась — а потом рванулась навстречу и обняла его, уткнувшись лицом в грубую ткань рубахи. Тело у Сокольского было твердым, жилистым — словно сплетенным из канатов, а сердце билось мерно и часто. Окаменев от растерянности, он стоял посреди аллеи, не решаясь обнять Ирену в ответ, но и не уклоняясь от объятия. А потом, вздохнув, все же погладил ее по голове волосам — осторожно, как случайно севшую на рукав бабочку.
— Ну что вы. Все хорошо. Все закончилось.
— Да. Закончилось.
Ирена, подняв голову, отступила. Рабочий картуз на голове Сокольского смотрелся чуждо, но вместе с тем привлекательно. Лицо стало жестче, в глазах тлел опасный огонек охотника, выслеживающего дичь. Темная рубаха, перехваченная на талии поясом, штаны, заправленные в разношенные сапоги…
Ирена, встряхнув головой, глубоко вдохнула ночной воздух. От Сокольского пахло дымом, ветивером и немного потом.
— Вы зря использовали одеколон. Рабочим «Аква ди маре» не по карману, — улыбнулась она.
— Увы мне. Привычка, — покаянно развел руками Сокольский. — Ну как? Получилось?
— Да. Бриллианты в шкатулке.
— Серьезно⁈
— Да. То есть нет. Не в той шкатулке. В рукодельной. Бусинки, или пуговицы, или что-то в таком же духе.
Сокольский согнул в локте руку, и Ирена с облегчением оперлась на нее. Они медленно шли сквозь темноту, пропитанную соловьиными трелями, словно бисквит — ликером.
— Как вы справились? Сложно было? — Ирена вскинула голову. На бледном лице Сокольского лежали голубоватые лунные тени.
— Да не особенно. Труднее всего было место выбрать. Мы, конечно, прицеливались, но одно дело днем и смотреть, а совсем другое — в темноте и бросать.
— Но вы сделали все, как задумано.
— Сам удивляюсь. Даже представить не мог, что буду в окна чужого особняка шашки дымовые метать.
— Только чужого? Относительно собственного особняка, значит, фантазии были?
— Не придирайтесь к словам, — укоризненно покачал головой Сокольский. — Я порядочный человек. Я бухгалтер! А прячусь по кустам, как разбойник. Шашки швыряю, камни… Кошмар.
— Не кошмар, а приключение, — назидательно покачала пальцем Ирена. — А вы не разбойник, а детектив.
— Прямо сейчас я с трудом вижу разницу.
— Потому что модули* равны. А знаки — различны, — усмехнулась Ирена. — Вы делаете то же, что делают разбойники, но с благородными целями!
— Очень утешительно звучит. Именно так я и буду объясняться с полицией.
— Бросьте. Полиция вас не найдет.
— Вы уверены?
Ирена ненадолго задумалась.
— Совершенно. Но если вдруг что — с полицией будет объясняться Желязный. Это в его интересах!
— Значит, теперь вы готовы идти к Желязному? Ну слава богу, — Сокольский изобразил, что поворачивает в сторону проспекта — того, что ведет к агентству «Возмездие».
— Готова. Но не прямо сейчас. Прямо сейчас мне нужна ванна, — Ирена понюхала рукав платья. — Эти шашки ужасно смердят. Зря я туда столько мышиного корня
