трудом они добиваются того, что даже при указанных бедствиях, от времени до времени посещающих их, все же умудряются жить даже зажиточно и, как они говорят, «вольготно».
Действительно, по сравнению с тем, как им приходилось жить недавно на родине, они кажутся здесь почти помещиками: земли много (каждому переселенцу отводится, как известно, по 100 десятин), «сена коси — пока не намашутся руки», «скотины разводи — сколько влезет», лесу бери из своего же участка — «покуль силы хватит твоей».
Однако, судя по словам некоторых новоселов, и эта, с виду блестящая медаль имеет свою оборотную сторону и мне, к величайшему моему изумлению, приходилось и здесь слышать жалобы на малоземелье, исходившие, главным образом, от многосемейных крестьян.
Дело в том, что, по словам новоселов, в число отводимых им 100 десятин входит все: — и болота, и горы, и кустарник и лес. Удобной земли для пашни на всем этом обширном пространстве найдется не более 12–15 десятин на семью; остальные же 85–88 десятин пропадают для пашни, так как для того, чтобы сделать их годными для обработки, приходится затрачивать такую массу времени и труда (приходится осушать болота, выкорчевывать лес и т. п.), что, при данном положении и средствах крестьян, является для хозяйства прямо убыточным. Таким образом, многосемейные хозяйства, волей-неволей, вынуждены ограничивать себя в пашне в ущерб своим прямым интересам.
Любопытно, что наряду с этим в хозяйстве малосемейных крестьян приходится слышать, как раз наоборот, жалобы на многоземелье, ведущее, в конце концов, также к ограничению запашки. Как ни странны для русского слуха такие претензии, тем не менее следует признать, что такого рода жалобы не только здесь кое-где уже раздаются, но что они, сами по себе, не лишены некоторого основания.
Как уже знают читатели из предыдущих очерков, главным и почти единственным потребителем всех излишков зерна скопляющихся, за удовлетворением собственных потребностей, по преимуществу в хозяйствах малосемейных, — до сих еще пор является в крае исключительно военное интендантство (частные лица, как увидят читатели ниже, удовлетворяют свои потребности из другого источника). Потребности его, само собой разумеется, не беспредельны и определяются из года в год приблизительно в одних и тех же границах. Между тем, заселение края идет своим чередом, и излишки зерна с каждым годом все в больших и больших размерах залеживаются в крестьянских амбарах, не находя себе сбыта. На этой-то почве и возникают, с одной стороны, жалобы на многоземелье и, с другой — вопрос о «перепроизводстве» зерна.
Программа вопросов, предложенных обсуждению последнего Хабаровского съезда (в 1892-93 г.), даже начиналась следующими словами: «Земледелие в Приморской и Амурской областях подвинулось вперед на столько, что является ежегодно значительный избыток хлеба, которому необходимо дать какой-нибудь сбыт». При обсуждении этого вопроса в комиссии съезда выяснилось, правда, что одним своим хлебом Приморская область не в состоянии прокормить даже собственное население и потому в пределы области даже ввозится значительное количество хлеба — из Китая и крупчатки — из Америки и Одессы[126], но, тем не менее, тогда же было установлено что, наряду с этим, часть внутреннего зерна, все-таки, остается на руках у местного населения, не находя себе сбыта.
Это странное, на первый взгляд, явление, на съезде объяснено было тем обстоятельством, что отчасти вследствие дурной обработки, отчасти вследствие местных климатических влияний (излишней влаги и сырости) и почвенных условий, на крестьянской пашне не только зерно получается довольно низкого качества, по и самые семена подвергаются вырождению. Благодаря всему этому, местный хлеб и не способен конкурировать с ввозимым в пределы края китайцами (из Маньчжурии, с берегов Сунгари) ни по своим качествам, ни даже по своей цене и, за удовлетворением потребностей интендантского ведомства, волей-неволей, должен лежать в амбарах в то самое время, когда для частного потребления в край ввозится зерно из-за границы.
Как бы то ни было, но, как оказывается, крестьяне жалуются не совсем безосновательно, и если не будут приняты своевременно хотя бы только те меры[127], которые предложены последним съездом, то вопрос о том, куда деваться крестьянам с все более и более накопляющимися избытками хлеба, может сделаться, действительно, грозным для местного населения.
Вопросы об улучшении обработки земли и улучшении крестьянского зерна (тесно связанные с вопросом о сбыте продуктов земледелия), замечу кстати, возбуждаются здесь не впервые. Уже десять лет назад эти вопросы не без оттенка тревоги задавали себе члены второго Хабаровского съезда, как об этом можно судить по краткому резюме прений, сделанному покойным генерал-губернатором, бароном Корфом: «Положение небезнадежное», — резюмировал барон Корф высказанные тогда на съезде мнения. Тогда же были высказаны пожелания и предложены меры, в общем схожие с теми, какие высказывались и предлагались спустя семь лет (в 1892-93 г.) на третьем съезде, но, если не ошибаюсь, для практического осуществления их с тех пор, кажется, ничего еще не сделано.
Между тем, новоселы-переселенцы Уссурийского края более, чем кто и где-либо, страдают от этой медленности, и это объясняется особенностями тех условий, в которые они здесь попадают.
«Лица, занимавшиеся сельским хозяйством в Европейской России и даже в Сибири и вздумавшие заняться тем же в прибрежной полосе Южно-Уссурийского края, — говорит на страницах местной газеты г. Макаревич, один из старожилов-заимщиков окраины, — натолкнутся здесь на совершенно другие условия, благодаря особенностям климата и почвы, за весьма малыми исключениями — еще девственной». Будучи предоставлены самим себе, не встречая здесь потребных указаний, содействия, руководства и советов, новоселы, но его словам, «попадают здесь с самого же начала впросак и будут терпеть убытки, что для людей малоимущих может кончиться разорением»; и это — в то самое время, замечу, когда корейцы умудряются более или менее безбедно жить со своих микроскопических полей-огородов (самой земли у них, как известно, гораздо меньше, чем у русских переселенцев: корейцам отводится всего лишь по 30 десятин на семью), а манзы ухитряются даже благоденствовать, имея в своем обладании арендованные, а часто контрабандные поля, раскинутые притом же в дебрях неприступной тайги.
Ларчик, по-видимому, просто открывается: — все дело сводится к усвоению туземных приемов культуры земледельческих злаков, однако, новоселы-переселенцы секретом преуспеяния манз и корейцев на поприще земледельческого труда, а равно и секретом получения ими, при тех же климатических и почвенных условиях, более обильных урожаев зерна, отличающегося также лучшими качествами, до сих пор еще не овладели.
Секрет этот, впрочем, не единственный который остается тайной для переселенцев, прибывающих в край из далекой Европейской России. Не говоря уже об эксплуатации почвенных богатств, самый процесс «оседания» на землю
