администрация вытесняет из южной части Уссурийского края.
Нет, конечно, ничего удивительного в том, что при существующих в крае условиях манзы стараются возможно реже попадаться на глаза местной власти (имеющейся здесь в лице пристава и двух казаков на весь обширный район!) и забираются подальше в тайгу, куда к ним никто не может, да, как говорят, и не решится проникнуть.
Зато здесь, в дебрях тайги, они чувствуют себя полными хозяевами. Всякий приходящий сюда делается, в буквальном смысле, свободным, независимым и вольным гражданином великой тайги. Выбирает землю, какую хочет, строит фанзу, где хочет, земли берет, сколько может. Ни надзора, ни контроля здесь нет никакого, как вследствие обширности тайги и полной неисследованности её, так и вследствие крайней малочисленности штата местной полиции, состоящей всего из трех человек на весь край (Ольгинский участок), превышающий по своей территории две-три губернии Европейской России.
Мало-помалу, здесь, в тайге, благодаря этому, вырастают целые поселения, — настоящие манзовские и «вольные города», жители которых не только не чувствуют на себе влияния русских властей, но часто даже едва ли и слышали о существовании русских.
Лет шесть-семь тому назад в среде обывателей Уссурийского края циркулировал, например, упорный слух, что на р. Улахэ (от слияния которой с р. Даубихэ образуется Уссури) находится целый манзовский город, не имеющий никакого отношения к русским властям и пользующийся своими чисто-китайскими учреждениями.
Два с половиной года тому назад во Владивостоке носились еще более упорные слухи, что в Ольгинском участке, к северу от залива св. Ольги, вверх по рекам живет много «тайных» манз, о существовании которых догадывалась, будто бы, даже местная администрация, лишенная, однако, возможности заглянуть к ним за отсутствием сухопутного сообщения. По слухам, подтверждаемым в местной газете одним из жителей Ольги, местный пристав, получивший сведения об этих незаконных поселениях, не рискнул отправиться на поиски их, имея у себя для охраны всего двух казаков.
Есть много вероятия думать, что эти и многие им подобные слухи о тайных китайских «вольных городах», разбросанных там и сям в дебрях тайги, не совсем лишены основания.
Известно (как это подтверждают Пржевальский, Венюков, Маак и др.), что в шестидесятых годах русские колонизаторы края встречались здесь с правильно организованными китайскими общинами, управлявшимися выборными старшинами, находившимися в полной зависимости от маньчжурских чиновников. Русская власть не сразу фактически установилась во всех пунктах новоприсоединенного края; благодаря этому, фактически, проживающие на территории Уссурийского края китайцы еще долгое время после присоединения его были подчинены все тем же маньчжурским властям, ревниво оберегавшим свои прежние прерогативы посредством ежегодно посылаемых из Хунь-Чуна[122] нойонов, творивших здесь суд и расправу. Положительно установленным может считаться также и то, что много позже после Пекинского трактата, отдавшего в обладание России Уссурийский край, фактическими распорядителями судеб манз, проживающих в нем, были все те же маньчжуры; они облагали их поборами за право производить в крае промыслы, выдавали им билеты для проживания в нем, а непокорных все те же нойоны клеймили на нашей территории каленым железом.
Этот порядок вещей, как утверждает г. Надаров, на основании своих личных наблюдений[123], просуществовал во всей своей неприкосновенности до самого последнего времени, т. е. до 1885-86 года, другими словами, до самого последнего времени маньчжурские нойоны творили суд и расправу (до смертной казни включительно!) на территории Уссурийского края, управляли чрез посредство своих чиновников, нойонов и тайя, всем манзовским населением, и даже, как утверждает г. Надаров, весь край был разделен на известное число манзовских округов, верховный надзор над которыми имели все те же маньчжуры.
Если все это было еще так недавно в южной и северной части Уссурийского края, вблизи пунктов, где русская власть утвердилась уже достаточно прочно и твердо, — на территории, уже заселяемой русскими колонистами, неподалеку или, вернее, даже под боком у Владивостока и Никольского, вооруженных русскими пушками и охраняемых не одной тысячью русских солдат, то нет, конечно, ничего удивительного в том, что в глухой Ольге, где все русское население считается всего двумя-тремя сотнями людей, этот порядок вещей сохраняется еще и поныне, особенно в дебрях тайги, недоступных ни контролю, ни надзору русских властей.
Тайное бродячее население манз здесь, по слухам, очень многочисленно и занятия его чрезвычайно разнообразны. Они расчищают под пашни леса, распахивают сотни десятин под чумидзу (китайское просо), гаолян, просо и бобы, занимаются варварским уничтожением зверя при помощи ям и лудев, разводят обширные плантации мака для добывания опиума, гонят на тайных заводах сулею и ханшин[124], истребляют обширные дубовые рощи для разведения грибов, выжигают тысячи десятин строевого и корабельного леса для сбора каленых орехов и добычи опавших оленьих рогов.
И только тогда, когда установится правильное сухопутное сообщение между этим забытым, глухим углом и всей остальной территорией края и сюда двинутся потоки новоселов-переселенцев из южных губерний, — только тогда может здесь прекратиться владычество манз и устранится тот вред, который они приносят теперь этому ценному уголку плодородной земли своим хищническим отношением к тем дарам, которыми так щедро его наградила природа.
XX. По Сучану
Отрадное впечатление производит на путника путешествие по Сучанской долине. И не столько отраден для взора его вид необычайного обилия поселений, раскинутых в недалеком друг от друга расстоянии по обоим берегам извивающейся среди зеленой долины реки, сколько самый вид этих поселений.
По сравнению с неказистой внешностью села Шкотова или печальными и угрюмыми полузаброшенными поселениями Ольгинского района, сучанские производят впечатление вполне благоустроенных сел.
Живется сучанцам, действительно, недурно, хотя и нелегко им было приспособиться к местным условиям, да подчас и теперь нелегко справляться с стихийными бедствиями, нет-нет, да и посещающими их: то тигр в поле лошадь задавит; то во время летних дождей разольется Сучан и причинит немало бед наводнением; то гречиху хватит заморозками, а овес и просо поедят мыши и птицы; то от засухи пропадают целиком яровые хлеба; то, наконец, на хлебе появится червь и гусеница и дочиста, до стеблей включительно, поедает его на полях; то, наконец, сильными ветрами «поломает» посевы. От всех этих стихийных бедствий страдают, впрочем, не одни лишь сучанцы. Те же самые жалобы приходится слышать везде и в других округах Южно-Уссурийского края; и там, где поселения давно уже существуют и земля более или менее истощена продолжительной обработкой, поселянам, действительно, приходится круто[125].
Здесь же, на Сучане, где большинство крестьян — переселенцы, недавно осевшие на новые места и, благодаря этому, не успевшие еще истощить почву, упорным
