там что-нибудь нужно, или он там забыл что-нибудь? Ведь, ему «треба до дому», у него там «и жинка, и диты, и волы, и хозяйство», оно, того гляди, и так прахом пошло за то время, что его оторвали от дому; чем же будут жить «жинка и диты?»... Ну, наказали, «хай Бог з ным». ничего не поделаешь: — что же, начальство недовольно им, что ли? Нет, никто про Могылу не скажет, что он нес плохо службу. Начальство довольно им, он честно служил; он не то что те, «злодии», что в кандалах и с бритыми головами живут вон в тех бараках и которые «як заведуться», то так и норовят друг друга в бок ножом пырнуть, «хай Бог мылуе з ными звьязаться». Какой же он «злодий»? Он и сам их боится, «цур им и пек»!..
Ну, наказали, «та й годи!» Его ж наказали для того, чтобы он больше не «штовхал» конокрада?! Он и не будет «штовхать». Вот это уж верно: не будет. — «А колы Могыла що скаже, то ему можно вирыть». — «Ни, годи, теперь вже не буде»! Чего ж его держат тут с «злодиями»? Хоть начальство «усе знае, що робе», а только Могыла осмеливается думать, что так не годится: «за не ви ицо держать чоловика, а там — пропадай и волы и хозяйство», — «держать чоловика», уже искупившего свою вину, — «гадай, чи е ще вона?!» — двухлетним сиденьем в неволе и отменно хорошим поведением. — Нет, так не годится, Могыла бы не «зробив цего». Да и кому это нужно?
Несмотря на все мои старания разъяснить ему ошибку в его заключениях, он по-прежнему с непостижимым упорством отстаивал свои странные выводы.
Да, подлинно, странны ль они?
Ум этого несчастного, невежественного, темного человека не мог примириться ни с моими доводами, ни с существующими законами, ни с безнадежностью и безысходностью своего положения, и он все настаивал на том, что ему «треба до дому» и что он сам нужен «хозяйству», которое без него пропадает.
Больше я не видел Могылы.
Но когда я уезжал, спустя несколько недель, с каторги, то предо мной все еще стоял образ этого несчастного хохла, и в темноте летней ночи, объявшей меня своим теплым дыханьем, я долго задавал себе мучительный вопрос: «виноват ли Могыла»?..
III. «Каторжные команды»
«Временные железнодорожные каторжные команды» созданы были Высочайше утвержденным 24 февраля 1891 года положением комитета министров, вследствие засвидетельствованной министром путей сообщения необходимости «привлечь к постройке Сибирской железной дороги ссыльнокаторжный обязательный труд». Необходимость эта вызывалась потребностью в значительном количестве железнодорожных рабочих, отсутствием которых страдала Восточная Сибирь и особенно Уссурийский край, малозаселенный, малолюдный и едва только начинающий колонизироваться. Но, кроме установления постоянного кадра испытанных железнодорожных рабочих, учреждение «железнодорожной каторги», как это видно из официального приказа по каторге[157], преследовало еще и другую цель: — «испытать и проверить на большом опыте возможность полезно-производительного употребления труда преступников, что теоретически решалось до последнего времени отрицательно, — а также возможность организации такой системы наказания тяжким и принудительным трудом, т. е. каторжными работами, при которой преступники, оставаясь в полном подчинении основным тюремным порядкам, могли бы воспользоваться, однако же, некоторыми, не ослабляющими дисциплины льготами, в такой мере, какая окажется потребной для придания их труду возможно большей производительности и полезности для государства».
Таковы — основная цель и мотивы учреждения этого института.
Упомянутым положением комитета министров предоставлялось, между прочим, приамурскому генерал-губернатору (ныне покойному барону Корфу):
1) привлечь к сооружению Уссурийской железной дороги ссыльнокаторжных в возможном числе, по его усмотрению, и, по непосредственному соглашению с министерством путей сообщения, установить размер их заработной платы;
2) из зарабатываемых ссыльнокаторжными сумм отчислять в пользу арестантов законную десятую часть из вырученной их обязательными работами платы, а также, по его усмотрению, дополнительное вознаграждение в случае производства ими сверхурочных работ.
To же «положение» предоставляло генерал-губернатору «обратить особенное внимание» на необходимость предупреждения возможных неблагоприятных последствий чрезмерной скученности ссыльнокаторжных при оставлении их в течении зимних месяцев на местах производства работ и с этой целью распределять назначенных на строительные работы ссыльнокаторжных на время зимнего перерыва работ между проектированными на местах помещениями, если бы таковые оказались пригодными для зимовки в них, и препровождать остальных арестантов на Сахалин или в другие ближайшие каторжные тюрьмы и места заключения. Заметим здесь кстати, что последнее, как оказалось в действительности, вряд ли могло бы быть осуществимым, в случае если бы на местах работ оказалось неудобным разместить всех арестантов на зимовье, так как навигация на Сахалине прекращалась значительно раньше прекращения работ, а разместить их в «ближайших каторжных тюрьмах и местах заключения» явилось бы делом еще менее выполнимым и осуществимым в виду того, что ближайшая каторжная тюрьма отстоит на несколько тысяч верст от места работ (именно на Каре), а во всем Уссурийском крае есть только одно место заключения, — деревянная, ветхая тюрьма во Владивостоке, помещающаяся в наемном здании, да и та постоянно переполнена своими, местными преступниками.
С целью поощрения ссыльнокаторжных, генерал-губернатору предоставлялось, далее, тем из них, находящихся на железнодорожных работах, которые будут отличаться усердием и безукоризненным поведением, срок наказания сокращать путем зачета одного года за полтора, причем условия и порядок применения этой меры должны были определяться его же усмотрением.
На основании упомянутого положения комитета министров, бар. Корф, приказом от 1-го марта того же года, назначил начальником «железнодорожных каторжных команд» инспектора по тюремной части, присвоив ему права и власть начальника о. Сахалина, утвердил штаты «временного управления железнодорожными командами», направил во Владивосток предназначенную к высылке на Сахалин (пароходом «Добровольного Флота») 10-го марта того же года из Одессы партию ссыльнокаторжных в 600 душ, — и, таким образом, ядро железнодорожной каторги было заложено.
По сделанному на месте предварительному расчету, положенному в основание железнодорожной каторги, средний состав ссыльнокаторжных, который должен был быть привлечен к участию в сооружении Уссурийской железной дороги, — не должен был превышать 1.400 человек, причем предполагалось, начав с упомянутых выше 600 человек, ежегодно увеличивать количество арестантов, пока оно не достигнет предположенной нормы. Эти предположения встретили, однако же, затруднение на практике, в силу недостатка рабочих рук, и уже при приступе к работам (6 мая 1891 г.), бывший тогда начальником работ по сооружению Уссурийской железной дороги инж. Урсати возбудил ходатайство пред бар. Корфом присоединении к ссыльнокаторжным вольнонаемных поселенцев с тем, чтобы эти последние, смотря по надобности и удобствам, или
