142
В Японии на губернаторские места определяются люди из дворян, или, лучше сказать, бояре; класс сей, после владетельных князей, называемых даймио, есть первый; они именуются хадамадо. Старшинство между ними считается по заслугам и древности фамилии; так и начальство им дается. Впрочем, новый губернатор и летами был гораздо старее: он имел семьдесят четыре года от роду, а прежний пятьдесят, но оба казались несравненно моложе своих лет. Новый губернатор по росту был выродок из японцев – не ниже наших матросов, и потому японцы смотрели на него, как на некое чудо. Услышав, что он назначен в Мацмай губернатором, японцы тотчас сказали нам, что великан сюда едет и мы увидим, что в Японии есть люди не ниже нас. Еще видели мы одного офицера службы князя Намбуского, который и у нас считался бы большого роста.
Сперва мы думали, что японцам угодно поместить нас порознь, а после уже узнали, что желание их было содержать нас вместе, но Мур просил их убедительным образом поместить его с Алексеем особо.
Старший при нас работник по имени Иеске страстно любил горячие напитки; почему сделал он заключение, что лучше редко, да больше выпить, нежели часто, но понемногу, и потому вместо одной чашки каждый день давал нам по две через день. Из них, однако же, уделял немалую часть для себя и почти всегда к вечеру был пьян. Наконец, караульные, приметив, где он напивается, побранили его. Тогда уже он боялся воровать наше вино, а ожидал, когда мы сами его потчевали.
Всего чуднее был способ, каким Симонов спас свой нож от обысков японцев: когда тюремный надзиратель обыскивал меня и Хлебникова и все японцы, тут бывшие, обратили на нас глаза, Симонов имел столько смелости, что засунул нож в землю подле самой клетки, для матросов назначенной, а потом ночью, просунув руку сквозь столбы решетки, достал и спрятал его; с тех пор все время он находился в нашем владении, да и ныне я храню его как памятник странных наших приключений.
Это случилось в половине августа, когда у японцев бывает большой детский праздник, в который вечером всех детей мужского пола сбирают в замок, где они, в присутствии губернатора и всех городских чиновников, играют, поют, пляшут, борются и фехтуют на саблях; после их угощают ужином и дают разное лакомство. В нынешний раз, по словам Кумаджеро, их было до 1500 человек. Но надобно знать, что на этот праздник сбираются те только дети, которых родители могут порядочно одеть, а худо одетые сами стыдятся показываться в таком собрании. Женского же пола детей тут не бывает, ибо женщинам, по японскому закону, воспрещен вход в укрепленные места.
Это была наша «Диана».
Когда Хвостов брал на Сахалине японское судно, то все люди с оного побросались в воду и пустились вплавь к берегу, кроме четверых, спрятавшихся внизу, которых он и взял; почему мы опасались, не то ли самое и теперь случилось.
У нас всегда сидели по два сторожа, а у Мура по одному; от этого происходило, что нам они не могли открыть никакой тайны.
В бумагах Рикорда этого упомянуто не было.
Нам прежде еще, тотчас по прочтении бумаг Рикорда, японцы говорили, что купца сего имени никогда в Мацмае не бывало и он должен быть из какого-нибудь другого места.
Японцы, узнав, что один из наших матросов был портной, стали давать нам столько материи, чтоб мы шили платье по своему желанию; для легкости мы предпочитали покрой матросских брюк и фуфаек всем другим.
У японцев в обыкновении скрывать смерть всякого чиновника, доколе правительство не назначит ему преемника и не даст чина старшему его сыну, а буде нет сыновей, то пока не сделает какой-либо милости для его семейства или ближнего родственника, чтобы тем несколько смягчить горесть их. Впрочем, о такой тайне только не говорят явно и не доводят до сведения родственников, но потихоньку друг от друга в короткое время все узнают.
Мы после узнали, что иркутский гражданский губернатор определил достаточную сумму на их содержание; но как от японцев нельзя было опасаться, чтоб они жалобы свои довели до Иркутска, то, вероятно, тайон, или старшина малкинского селения, находил другое для их денег употребление.
Кумаджеро и другие японцы с удовольствием рассказывали об отзыве этих людей о Рикорде, которых он задержал на японском судне. Узнав, что мы живы, он тотчас велел их развязать, обошелся с ними весьма ласково и сделал многим подарки. Тут находилась подруга того купца, которого он взял с собою. Рикорд приказал привести ее на шлюп и велел русским женщинам ее угощать и показать все любопытное на нашем судне; отпуская ее со шлюпа, Рикорд подарил ей несколько европейских вещей; потом позволил мужу ее написать к своим родственникам письмо и уверить их, что он на будущий год непременно будет возвращен в свое отечество. Такое внимание к их соотечественнику японцам веьсма нравилось. Также сказал нам Кумаджеро, что намерение Рикорда сначала было взять одного человека и еще курильца для переводов, но четыре человека японцев сами добровольно согласились ехать со своим хозяином.
Во всех землях народные пословицы берутся от предметов, их окружающих. Японские берега подвержены частым туманам, а все жители Японии обоего пола и всякого возраста в летнее время веера из рук не выпускают.
А я и Хлебников успели писанные им к нам письма сжечь.
Теске сказал нам, что никто из японских вельмож не отважился бы сделать правительству подобное представление; но Аррао-Тадзимано-Ками, известный по своему редкому уму, не боялся говорить правду. Сверх того, он имел два важных случая, будучи зятем генерал-губернатора столицы, которое место занимает всегда одна из самых приближенных к государю особ, и братом родным одной из императорских любовниц.
Жалованье его в Мацмае простиралось до трех тысяч больших золотых монет; каждая по весу превосходит несколько наш империал, а о качестве золота судить я не могу.
В Кунасири, на Итуруп, на Сахалин, в Аткис и Хакодате.
Не имея при себе книг, с помощью коих мог бы я написать грамматику, я принужден был довольствоваться тем, что мог сыскать в своей памяти, и писал оную более четырех месяцев. Примеры же в ней помещал приличные нашим обстоятельствам, что японцам весьма нравилось.
Японец, привезенный к ним Лаксманом в 1792 году.
Их ушло трое: два японца и один ссыльный русский; но один из японцев, объевшись китового мяса, умер, а ссыльный оставил его; Леонзаймо же достиг Гилякской земли (Гилякская земля – низовья Амура.).
Это последнее мы только в первый раз при сем случае услышали от него самого.
Однако ж я крайне ошибся. После открылось, что не доехав до «Дианы», Симонов все позабыл и, кроме некоторых несвязных отрывков, ничего не мог пересказать.
При отбытии «Дианы» из Камчатки там не знали еще о происшествиях, случившихся после смоленского сражения (в начале августа).
Спустя месяца два после сего переводчики уведомили нас, что голландцы напоследок принуждены были признаться в обмане и объявить, что англичане, заняв Батавию, взяли у них японские грамоты, данные на позволение приходить ежегодно в Нагасаки двум голландским кораблям, почему они нашлись принужденными привезти ныне товары английские. По сему объявлению японское правительство предписало задержать суда и товары до дальнейшего решения. При сем же случае Теске и Баба-Сюдзоро сказали нам, что правительство их очень вознегодовало на голландских переводчиков за то, что они русским бумагам давали кривой толк. Они признались откровенно, что голландцы при переводе бумаги, присланной Хвостовым к мацмайскому губернатору, прибавили, будто русские грозят покорить Японию и прислать священников для наставления японцев в христианской религии, а чин Хвостова – лейтенант, Lieutenant, перевели они (как то на французском языке название сие иногда значит) наместником. И потому-то японцы с таким беспокойством старались выведать у нас, точно ли Хвостов и Никола-Сандрееч один и тот же человек, ибо они полагали, что первое из сих слов имя сибирского генерал-губернатора, а последнее начальника судов, сделавших на них нападение.
Названного от английского капитана Бротона Волканическим заливом, по сопке (volcano), близ него лежащей.
