истекала водой. Царь отправил в устье Цивиля конный полк во главе с князем Бельским на встречу с Шах-Али, дав им приказ идти на Казань и вредить землям ханства, сколько смогут. Сам же Иван IV в дурном расположении духа отступил в Москву, надеясь, однако, на удачу Бельского.
Благой вести он так и не получил. На Арском поле произошла жестокая сечь, где оба противника потеряли много людей, но ни один не смог назвать себя победителем. А хан Сафа в ответ на дерзкий набег отправил прославленного Арык-батыра в поход на Русь. Оглан огнём и мечом прошёлся по Галицким землям, но, подступившись к Костроме, испытал роковую неудачу. Костромской воевода разбил казанские отряды, и сам Арык-батыр нашёл смерть в земле врага.
Следом пришла суровая зима. Москва, как и Казань, отложила военные действия до весны, и никто ещё не знал и не мог предположить, какую беду казанцам и нежданную удачу для Москвы принесёт весна 1549 года.
А первый весенний месяц принёс необычайно тёплую погоду. Снежный покров начал таять гораздо раньше намеченного природой срока, и дружная капель застучала по крышам домов, пробивая ручейки в ледяном плену слежавшегося за зиму снега. За окнами с утра поднимался птичий переполох, возвещая о приходе нового солнечного дня.
В один из таких дней Сююмбика играла с двухлетним сыном. Ханум казалась безмятежной, и прислужницы не замечали внутреннего ожидания, томившего госпожу, а она лишь силой воли сдерживала желание броситься на поиски мужа. Хан Сафа не посещал старшей жены больше месяца. Он стал равнодушен к ней ещё с осени, с тех неудачных битв с московитами. Всю зиму Сююмбика виделась с повелителем лишь на заседаниях дивана и в редкие минуты, когда хан навещал сына. Она украдкой вглядывалась в любимое лицо мужа, находила его озабоченным, утомлённым. И как оскорбительно равнодушен казался Сафа! Не пришёл ли и к ней тот час, который настиг всех жён Гирея. Прискучив ему, женщины были обречены на одиночество, и это одиночество сейчас стало её уделом. Ханум искала соперницу среди красавиц, окружавших господина, но ни с одной женщиной повелитель не развлекался более двух ночей. Кто же похитил любовь её мужа, в каких покоях затаилась коварная разлучница? Всезнающая Хабира сообщила как-то с заговорщицким видом, что нижний гарем повелителя переполнен славянками со светлыми волосами.
– Всему виной любовь нашего господина к Фирузе-бике, – предположила старшая служанка. – Она так рано покинула этот мир, и сердце повелителя наполнилось тоской. Он скучает по ушедшей бике, оттого холоден с вами.
Сююмбика нахмурилась. Одна только мысль, что покойная Фируза, бывшая при жизни незаметной тенью, могла отнять у неё любовь Сафы, вызвала в душе ханум протест.
– Всё это глупости! – резко оборвала она Хабиру. – Господин занят государственными делами. В ханстве наступают тяжёлые времена, и нашему повелителю не до развлечений. Поди прочь, Хабира, и займись делом!
Служанка поклонилась покорно, но всё же, не скрывая обиды, заметила:
– Конечно, господину не до развлечений, тогда отчего все ночи он проводит среди наложниц?
Хабира оставила ханум в глубокой задумчивости. Сердце женщины томилось ревностью. Чувство это пришло не сразу, она умела обуздывать его многие годы, но тогда Сафа любил её, а сейчас горечь обиды опаляла душу. «Я старею, – думала она. – Я потеряла очарование, как потускневший от времени жемчуг… Он забыл меня».
Сююмбика спешила к зеркалу, придирчиво вглядывалась в каждую чёрточку своего лица. Мерцавшая глубина возвращала ей облик молодой и красивой женщины, она не находила ни одного изъяна, ни одного безжалостного следа старости, но вновь и вновь вглядывалась в отображение, ища причину охлаждения Гирея. Материнство добавило её облику женственности и совершенной законченности, она была прекрасна, как никогда, но повелитель отвернул свой лик от ханум, и вскоре во дворце об этом заговорят все.
Сююмбика и сейчас, играя с сыном, вспомнила о неприятном разговоре с Хабирой. «Значит, Сафа-Гирей завёл в гареме наложниц, которые внешностью напоминают ему Фирузу. Мой муж так увлечён своим горем, что пожелал найти замену и мне, и покойной бике! Но ведь это только домыслы ревнивого сердца, разве я забыла, до чего доходил Сафа в своей необузданной ревности к беку Тенгри-Кулу? Не разрушает ли это чувство любящего и не убивает ли саму любовь? Я должна набраться смелости и прийти к мужу. Взгляну в его глаза, и они скажут обо всём. Если страсть ушла, стану ли я молить о ней? Нет, лишь потребую уважения к себе и своему сыну, но ведь этого я не теряла». Безмолвные слёзы потекли по бледным щекам Сююмбики, она поспешно оглянулась на прислужниц. Но те были заняты забавами с маленьким солтаном, и ханум отёрла лицо покрывалом. Она подозвала няньку и, ничем не выдавая волнения, указала на Утямыша:
– Солтану пора спать. Заберите его.
Ждала с нетерпением, когда вереница нянек и кормилиц покинет её покои, и тут же подозвала прислужниц:
– Несите одежды, я отправляюсь к повелителю.
Никогда ещё Сююмбика не выбирала платье так тщательно. Она отвергла десяток камзолов и покрывал, пока не остановилась на самом соблазнительном наряде. Желание понравиться мужу, ослепить его красотой завладело ею, и она принялась перебирать коробочки и шкатулки с белилами, румянами, благовониями и драгоценностями. К вечеру ханум была готова к битве.
Глава 3
О, как билось её сердце, когда она вступила в нижний гарем! Евнух с удивлением взглянул на неё, но тем не менее доложил, что повелитель отправился в Голубой зал. Туда пошла и ханум, решившая бороться за мужа всеми средствами. Ей было страшно, как было бы страшно любой женщине гарема, посмевший мешать развлечениям господина. Она первая осмелилась нарушить заведённый порядок и шла к хану без приглашения и даже без доклада, необходимого в подобных ситуациях. Но он был её мужем, а она – его ханум, и евнухи не посмели воспротивиться желаниям Сююмбики.
При входе в Голубой зал она остановилась в нерешительности, прижав обе руки к забившемуся сердцу. Сквозь толчки крови Сююмбика не сразу расслышала шум праздника, царившего за расшитыми золотыми драконами занавесями. Этот оживлённый смех и радостные восклицания ранили её в самое сердце. Повелитель веселился тогда, когда плакала она, хан развлекался, а она боролась со стыдом и гордостью, которые не позволяли заглянуть за занавес. Кто-то неловкой рукой заиграл на кубызе и запел знакомые ей напевы любви. Она узнала этот голос, пел её муж, но кому он направлял чувственные слова? Ханум откинула стыд, как покрывало, которое мешало видеть смертельно ранящую правду, и приникла
