к занавесям.
Сафа был пьян. С удивлением взирала Сююмбика на его неопрятный вид, покрасневшее лицо и неверные движения хмельного человека. Ей никогда не приходилось видеть повелителя в столь недостойном для правоверного положении, и увиденное поразило её. Три наложницы, почти нагие, окружали хана, их громкий, неестественный смех разносился под сводами зала.
– Аллах Всемогущий, эти женщины тоже пьяны, – с изумлением прошептала ханум.
Бесстыдницы ласкали и целовали повелителя, каждая пыталась завладеть его вниманием, но Сафа-Гирей, казалось, не замечал их усилий. Он всё ещё пытался петь, подыгрывая себе на кубызе, но нить песни терялась, и хан откинул прочь инструмент. Тут же одна из девушек протянула ему кубок, и господин выпил вина, обливаясь хмельными струйками. Свободной рукой он притянул лицо наложницы к себе, рот мужчины завладел женскими губами, и ханум отвернулась, зажимая глаза ладонью. Как хорошо она помнила этот поцелуй, и видеть, как Сафа целует другую, было выше её сил.
Сююмбика бросилась прочь. Ноги её летели по ступеням винтовой лестницы вверх и вверх, а разбитое сердце осталось внизу у занавесей Голубого зала. Она не заметила Джафар-агу и с разбегу налетела на него. Главный евнух прижал рыдавшую госпожу к себе, успокаивающе похлопал по спине:
– К чему рвать свою душу, ханум? Вам не следовало ходить туда.
Но она слышала по его голосу: чувствительный Джафар-ага и сам едва не плакал.
Они закрылись на время в покоях Сююмбики. Главный евнух ходил из угла в угол, ожидал, когда госпожа возьмёт себя в руки, он-то знал, какой мужественной она умеет быть! И не ошибся – очень скоро слёзы и всхлипы прекратились, Сююмбика поднялась с подушек и села, поджав под себя ноги. Женщина пыталась гордо держать спину и, несмотря на разводы сурьмы на заплаканном лице, Джафар-ага увидел перед собой истинную ханум. Он поклонился ей с чувством большого почтения:
– Вы готовы выслушать меня, госпожа?
Она глубоко вздохнула:
– Говорите, ага.
– Всё, что вы видели, ханум, не должно задеть вашего сердца. Поверьте, наш господин, как и прежде, любит и уважает вас, но… – Евнух развёл руками. – О, если повелитель узнаёт о моих словах, смерть будет не самым страшным наказанием для меня.
Сююмбика повернула голову к Джафар-аге, теперь её взгляд стал более осмыслен, и в нём явилась настороженность:
– Что же скрывает мой муж?
Ага просеменил поближе к госпоже, склонился над самым её ухом, словно опасался, что даже ветерок может унести его слова:
– Повелитель потерял мужскую доблесть на любовных полях, и он лучше убьёт себя, чем покажет вам свою несостоятельность! А ведь вы, ханум, стали ещё прекрасней, и время словно не властвует над вами. Вы раните господина своей красотой, а он не может насладиться ею.
Молодая женщина рассмеялась громко и презрительно:
– Вы всё выдумали, Джафар-ага! Считаете меня глупой девчонкой и решили, что я поверю в эту сказку? Кто повелел сочинить её и рассказать мне? Сам хан?! Говорите же, недостойный моих милостей слуга!
Евнух печально качнул головой:
– О, ханум, вы не знаете большего, того, что уже давно таю в своём сердце я, ваш верный раб.
Ага повернулся к затворённым дверям, прислушался, словно вновь опасался чужих ушей, потом заговорил с мрачной решимостью:
– Повелитель стал со мной строг, он давно не делится ни мыслями, ни мечтаниями своими. Но я догадался и понял многое. Тому, кто имеет внимательные глаза и умеет читать в речах скрытое, легко дойти до правды. А правда в одном: нашим господином овладела болезнь, но он скрывает её от всех. А болезнь стала так сильна, что табиб даёт повелителю много опиума, чтобы заглушить боль. Но мне ли не знать, как опиум разрушает мужскую силу. Повелитель стал слаб с женщинами, но всё ещё пытается разбудить то, что ушло. Его оргии и развлечения с наложницами лишь для того, чтобы вновь почувствовать себя настоящим мужчиной. Но даже эти развратницы не в силах вернуть былую мощь хана. А болезнь и опиум делают своё страшное дело, последний лекарь господина втайне сообщил мне: повелитель не продержится больше года, и мы должны приготовиться к печальному концу.
Джафар-ага едва выдержал столь длительную речь, не в силах произнести ещё хоть слово, он заплакал, отвернувшись от безмолвной ханум. Сююмбика смотрела в одну точку, и её неподвижный взгляд казался неживым. Ей хотелось закричать, что всё услышанное ложь, пусть уж лучше муж полюбит другую женщину, но только не уходит от неё навсегда!
– И что же за недуг у повелителя, – едва двигая онемевшими губами, спросила она, – что говорят табибы? Ведь можно найти искусных целителей и чудодейственные лекарства.
– Табибам запрещено говорить об этом. Вы же знаете, сколько у повелителя врагов. Стоит только узнать, что господин смертельно болен, и измена поползёт из всех углов. А наш наследник ещё так мал!
– Да, – печально ответствовала ханум, – врагов у нас много. И сын наш слишком мал.
Она задумалась так глубоко и надолго, что даже не заметила, как, попрощавшись, опечаленный ага покинул её.
Утром Сююмбика отправилась к Сафа-Гирею с твёрдым намерением добиться аудиенции, в каком бы состоянии ни находился её супруг. Когда крымский сотник, охранявший вход в покои повелителя, распахнул дверь, Сююмбика шагнула вперёд с решительностью человека, готового не сдаваться. Она желала бороться с самим Джабраилом за мужа, которого безумно любила и с которым провела лучшие мгновения своей жизни. К её изумлению от вида, в каком пребывал повелитель прошлым вечером, не осталось и следа. Сафа был весел и деятелен, вместе со слугой он выбирал одежды для утреннего приёма крымских послов. В комнату занесли множество сундуков, они стояли повсюду с откинутыми кожаными крышками, словно разинутыми бездонными ртами. Парчовые, бархатные, атласные и камчатые казакины самых разнообразных расцветок и фасонов, а также огромное количество тонких шёлковых кулмэков и шаровар было развешано и разложено по всей комнате. Запах сушёных цветочных лепестков, которыми перекладывались вещи, витал в воздухе. У Сююмбики нестерпимо защекотало в носу, и не в силах сдержаться, она чихнула, упрятав лицо в шёлковый платок. Хан весело рассмеялся. Он подошёл к жене и нежно поцеловал её в зарумянившуюся щёку. Бесшумно захлопнулись дверцы за испарившимся слугой, и царственные супруги остались одни.
– Ты, как всегда, прекрасна, моя радость! Я так давно не видел тебя, всё мешают дела, а они так утомительны, – он говорил, а она чутким сердцем слышала в этих обычных словах глубоко скрытую боль.
– А как же долго я не видела вас.
Сююмбика поняла, что не сможет скрыть ни своей тоски,
