к главному:
– Пусть простит нас могущественный хан за то, что явились мы чёрными вестниками. Горе постигло нашу Землю, закатилось солнце, освещающее наш путь. По воле Всевышнего этот мир покинул наш господин, великий хан Сафа-Гирей.
– Мой племянник умер?
– Да, повелитель. С нашим господином случилось несчастье, он был болен и скончался от горячки. Диван послал нас к вашему мудрейшему величеству с бедами и чаяниями казанскими. Надеемся, что вы не оставите осиротевшее государство своими милостями.
Хан Сагиб пристально рассматривал казанского посла: «Говорит складно, истинно, как вассал со своим сувереном. Думает, что за красотой его фраз я забуду, как знатнейшие казанские мужи при каждом удобном случае бегут на поклон к гяурскому царю. Но пусть думает, что я доволен. Пусть считает меня настолько глупым, чтобы без подозрений глотать сладкий яд лести». Крымский хан огорчённо покачал головой:
– Мой племянник был не стар, как рано Всевышний забрал его в райские сады. Большим несчастьем будет узнать это для его сыновей.
Хан отметил, каким интересом блеснули глаза Бакшанды:
– А как здоровье наших солтанов?
– Они здоровы и, слава Аллаху, радуют меня успехами. – Сагиб-Гирей прервался и перевёл свои речи в другое русло: – Приглашаю вас на вечерний пир.
Повелитель кивнул главному визирю и дал знак, что приём послов закончен. Проводив казанцев, Усман-бей нашёл хана, в задумчивости мерившего зал неторопливыми шагами. Так же тихо, как и вошёл, визирь удалился дожидаться за дверями, когда он понадобится своему повелителю.
А в голове крымского хана складывалась удачная интрига. Он не зря прервал послов, понял, какие слова последуют за осведомлением о здоровье казанских солтанов. Послы явились не столько сообщить о смерти своего господина, сколько за наследником – старшим солтаном Булюком. Но Сагиб давно решил: Булюк не поедет в Казань. И не потому, что об этом просил покойный хан Сафа в последнем письме, так нужно было самому Сагиб-Гирею. Освободившийся казанский трон – это тот лакомый кусочек, который он подсунет своему племяннику Даулету. Сможет ли властолюбивый солтан устоять перед такой добычей? А путь в Казань будет лежать через Крым, кто знает, что может случиться на такой нелёгкой стезе.
Глава 6
Широкая, извилистая дорога пролегала перед посольством, которое возглавлял казанский бек Бакшанда. Каменистая дорога казалась бы скучной и однообразной, если б не росла по краям молодая трава, оживлявшая тёмно-серые валуны. Взгляд Бакшанды цеплялся за изумрудно-зелёные островки, отвлекал от невесёлых дум. «Красиво владение крымцев! Море, плещущееся внизу, под обрывом чёрных скал, напоминает лазурное покрывало красавицы, трепещущее на ветру. А эти цветущие, дурманящие непривычным иноземным запахом кустарники и деревья. Окажись с нами солтан Булюк, остановились бы весёлым станом на этой поляне, пекли бы мясо, пили кумыс, праздновали бы возвращение ханского сына в Казань!»
Но не было повода для веселья у старого дипломата, и тревожные думы теснились в его голове. Словно травленый волк, побывавший в засаде, чуял он: неспроста был так ласков с ними крымский хан. Приём оказали им почтительный, и меджлисы, на какие звали Бакшанду, – обильны, а ответные дары, какие он вёз для казанских вельмож, богаты. Нечем было попрекнуть хана Сагиба. Вот только речи – непонятные мудрёные слова в ответ на прямую просьбу казанского дивана прислать на ханство наследника Булюка. Крымский повелитель порадовался решению казанских вельмож и Булюка хвалил, отметил ум его, стать да удаль. Но когда пришло время посольству отбывать в Казанские Земли, солтана с ними не отправил. Сказался, что должен запросить у великого султана Сулеймана Кануни высочайшего согласия, а заодно желает раскрыть неопытному родственнику тайны дворцового управления. Тяжело вздохнул Бакшанда, чернее тучи теснились в его голове подозрения. Отчего в те дни, когда посольство гостило в Бахчисарае, хитромудрый повелитель Крыма не послал своих гонцов к султану Сулейману? И разве мало у него было времени наставлять сына покойного племянника в государственных делах? А Бакшанде очень понравился солтан Булюк. Мало чем напоминал он хана Сафу, всё пересилила в нём кровь степняка Мамая – на смуглом скуластом лице узкие проницательные глаза. Неразговорчив, а если поведёт речь, то только по делу, нет шелухи и пустословия – истинный ногаец! И по глазам этим, и по виду, с каким держался казанский царевич, а также по речам чувствовал посол: ради трона Казани будет Булюк служить верой и правдой возвысившему его ханству. А такого хана сейчас не хватало Казани – правителя, который не будет вспоминать, что он отпрыск Гиреев, и не станет по-рабски гнуться перед русским царём.
Пока ехал Бакшанда со своими думами и подозрениями по крымской дороге, в Бахчисарае Сагиб-Гирей принимал сыновей покойного хана Сафы. Утром с послами отправил крымец грамоту турецкому султану с просьбой дать на казанский престол своего племянника Даулет-Гирея.
«…Ваш казанский юрт стал тяжёл для управления, – писал хан Сагиб Сулейману. – Всё чаще осаждают его враги нашей веры, кяферы московские. Дабы не утерять из венца правоверных одной из бесценных жемчужин, не стоит ли послать в Казань хана сильного и воина славного, коим, несомненно, является племянник мой. Он долгие годы пользуется милостью вашей. Не пора ли солтану Даулет-Гирею стать правителем…»
Теперь, когда полдела было сделано, и имя Даулета как претендента на казанский трон названо, следовало устранить неугодных наследников – сыновей Сафы.
Двадцатидвухлетний Булюк словно предчувствовал свою участь, во дворец явился с тяжёлым сердцем. В отличие от него восемнадцатилетний солтан Мубарек был весел и говорлив, по поводу и без повода заливался юношеским звонким смехом. Мубарек прибыл в Бахчисарай малолетним ребёнком, мало помнил он Казань и отца своего, а в Крыму рос на всём готовом, сидел за ханским столом, на охоте мчался рядом со знатными вельможами. Сколько помнил себя Мубарек, хан Сагиб был с ним ласков и щедр, оттого солтан ничего не боялся и спокойно отправился вместе с братом этим вечером во дворец.
Повелитель, как часто бывало, находился в своём саду, любовался видом распускающихся ночных фиалок, которые окутывали воздух пленительным ароматом. На пришедших царевичей Сагиб-Гирей глянул с неохотой, словно недовольный тем, что оторвали его от занятного дела. Мубарек со снисходительной улыбкой оглядывал клумбы и грядки, в душе насмехался: «Что за страсть у хана – цветочки! Истинный повелитель должен любить три вещи – войну, женщин и богатство».
Сагиб-Гирей словно услышал эти крамольные мысли, покосился на младшего солтана:
– Вот скажи, Мубарек, как умеючи подрезать розовый куст?
У младшего солтана смех так и прыснул из глаз:
– Дело ли это воина, великий хан?!
– Любое знание даёт силу, – вкрадчиво произнёс
