Сагиб-Гирей. – Когда отцветает розовый куст, его надо обрезать, весь обрезать, не жалеючи. Только тогда он сможет дарить красу и аромат свой заново!
У Булюка желваки заходили под тёмными скулами, понял, слова эти не для глупого Мубарека, для него. Но нашёл в себе силы собраться и дать достойный ответ:
– И срезать, повелитель, надо уметь. Высоко подрежешь – новый побег слабым будет, а низко – может и вообще не зацвести.
– Умё-он! – протянул хан и оправил халат, словно была в том надобность. – Да только бывает куст хорош и красив, да вырос не на том месте да не в то время!
И уже не таясь, равнодушно указал заждавшемуся караулу:
– Взять обоих!
Скрестив руки на животе, он наблюдал, как уводили казанских солтанов. Ничего не понимающий Мубарек брыкался, оглядываясь, кричал:
– Повелитель, за что?!
А Булюк шёл молча, не противился, но у выхода из сада оборотился, полоснул, как кинжалом, ненавидящим взглядом.
По приказу хана Сагиба царевичей поместили в зиндан – известие об этом спустя два дня донёс до трона султана Сулеймана соглядатай, который проживал при дворе крымского хана. А спустя ещё несколько дней бек Бакшанда в первом же яме родного ханства узнал, что Казань уже провозгласила новым повелителем малолетнего Утямыша. Мать трёхлетнего хана Сююмбика-ханум вместе с начальником крымской гвардии огланом Кучуком теперь заседала во главе казанского дивана. О наследнике Сафа-Гирея солтане Булюке в Казанском ханстве уже никто и не вспоминал, кроме его матери Фатимы, которая всё ещё находилась в заточении в крепости Кара-Таш. В том же яме сообщили Бакшанде, что воцарение Утямыша не обошлось без крови, прокатилось по столице восстание, и бились друг с другом воины знатнейших вельмож. Каждый желал выгодного для своего рода правителя, каждый мечтал при этом о высокой должности для себя. А решилось всё гвардией крымцев, она оказалась в тот день наиболее грозной силой в Казани. Кое-кто из недовольных по уже проторенной дороге отправился в Москву на службу к русскому царю. Сеид и казанские карачи, поразмыслив, смирились с навязанным им ханом, повиновались и порядку, принятому при покойном повелителе, – на значимых местах в казанском диване вновь воцарились крымцы.
Послу Бакшанде предаваться философии жизни и вздыхать о судьбе Булюка не дали, едва он прибыл в Казань, как вновь возглавил посольство, но теперь его путь лежал в Москву. Царя Ивана спешили известить о воцарении на престоле малолетнего сына хана Сафы Утямыша с матерью Сююмбикой. Содержала грамота и просьбу об установлении мира между двумя соседними государствами. Ханум писала московскому государю: «Не хотим мы войны между Казанью и Москвой. Обещаем не посылать на твои земли, великий государь, своих войск, не разрушать городов твоих и не пленять людей. И ничего, кроме мира между нами, не желаем мы так сильно. О чём от имени моего малолетнего сына хана Утямыш-Гирея доношу до тебя, государь, казанская ханум Сююмбика». Посредником в деле мира вызвался выступить ногайский беклярибек Юсуф. Но не ведал старый беклярибек, что молодой царь, уже почуявший вкус побед и богатой добычи, не желал довольствоваться малым, как бывало это с отцом и дедом его. Государь Иван IV возжелал присоединить Казанское ханство к драгоценному ожерелью своих земель, и по замыслу его духовников последнюю битву следовало провозгласить крестовым походом против басурман.
Глава 7
Казань переживала нелёгкие времена. Московиты хоть и не переходили границы ханства, но неизменно держали войска во Владимире и Муроме. Постоянная угроза тяжким бременем ложилась на страну, казанцы жили в ожидании беды, и это ощущение со временем только усиливалось. Сююмбика пыталась удержать поводья власти над ханством, но оно подобно большому кораблю, потерявшему руль, неслось к штормам и невзгодам. Женская рука была слаба, а эмиры, похвалявшиеся своей мужской доблестью, не пытались её поддержать, а лишь уподоблялись торговкам с базарной пощади, которые делили доходные места и привилегии. Ханум призывала их, – спорящих и грызущихся, – одуматься, вспомнить о неминуемой беде, грозящей родным землям.
– Будьте едины, и враг не сломит нас! Копите силу в улусах своих, ибо близок день, когда придётся встать на защиту Казани!
Она бросала слова словно в пустоту и видела вокруг равнодушные лица и пустые глаза. Вельможи не желали слушать женщину. Ханум распускала диван и долго сидела на троне без сил, тяжёлая ноша, которую она взвалила на себя, пугала, ведь ни один из могущественных эмиров не вставал рядом и не подставлял своё плечо. Карачи словно не видели грозовой тучи, бурлившей на границах ханства, а она ощущала опасность, исходившую от Москвы. Недаром царь Иван не ответил на её речи о мире, неспроста копил он силу в Муроме и Владимире. Она вызывала Кучука в слепой надежде найти поддержку у него, но крымец на все её страхи лишь смеялся:
– Что с того, что придут урусы под Казань? Они приходили не раз и поворачивали обратно! Им не по зубам неприступные стены, и пушек у нас хватает, ханум. Напрасны ваши страхи, это всё женское.
В словах Кучука слышался оттенок лёгкого презрения. «И он не считается со мной, – в отчаянии думала Сююмбика. – Он готов пустить врага на казанские земли, только бы не обращать внимания на слова женщины. О Аллах, как все они слепы! Дай же им глаза, а мне дар красноречия, чтобы смогла я достучаться до их чёрствых душ!»
Весной казанская ханум направила в Москву посольство. Во главе поставила того, кто более всех в ханстве ратовал за мир, – прославленного Мухаммадьяра. Поэт был совестью её народа, он первым поддерживал решения Сююмбики по ослаблению налогового бремени, улучшения жизни простых людей. Знатнейшие члены дивана, да и оглан Кучук считали всё это блажью ханум, заигрыванием с чернью, недостойной их высочайшего внимания.
– Мы потеряем на этом немало денег, – ворчал главный казначей ханства. – Скоро речка налогов обмелеет и станет напоминать скудный ручей.
Кучук высказался ещё прямей:
– Если высокородная ханум считает, что этим задобрит жалких людишек, то она ошибается. Чернь понимает лишь язык силы и плети. Если толпу задабривать халвой и шербетом, то однажды она возомнит себя равной вельможам и откусит палец дающего.
Сююмбика-ханум не нашлась, что ответить оглану, но затаила на него обиду. Он, призванный ханом Сафой помогать ей, постоянно не соглашался с указами госпожи, а его высокомерие, с каким он разговаривал со своей повелительницей, становилось невыносимым. Как далёк был от неё крымский оглан, так понятен и близок по духу Мухаммадьяр. Она зачитывалась его нравоучительными поэмами-притчами, в них Мухаммадьяр сочувствовал бедам
