растерзание дворовым псам, но кто-то дотронулся до руки, и царь, обернувшись, наткнулся на безмятежные глаза жены.
– Что случилось, сокол мой? Что за люди?
Иван обнял жену за плечи:
– Шла бы ты спать, Анастасия. Здесь татары пришли, жалуются, что дом их пожгли. Что им делать в Москве, пусть отправляются в Муром. Там Шах-Али сидит с войсками, туда и ответ дадим на челобитную.
Провожая царицу, Иван обернулся, недобрым взглядом окинул Мухаммадьяра:
– А ты, татарин, в Муроме хану Шах-Али покажи свою доблесть. Коли поклонишься в ноги касимовцу и пригласишь на ханство, прощу твои дерзкие речи. А не поклонишься – иной будет сказ!
И подал знак стрельцам, кинувшимся тут же на казанцев.
Глава 8
Поутру послов отправили с обозом в Муром. Везли как пленников. Серая дорога плыла перед глазами брошенного в телегу Мухаммадьяра, а он грезил мечтами своими давними, не видя грязи, не ощущая тесноты. Свободна душа и мысли поэта, летят они легкокрылыми птицами и не прервать их полёта чужой воле, пока бьётся благородное сердце и живёт деятельный ум. «О, если б жили люди в вечном мире, не было бы меж ними вражды и непонимания, и правители были бы умны и бескорыстны! О, если б правящие миром были справедливы, милосердны и щедры! О, если бы их воинственность сочеталась с терпеливостью и способностью прощать, был бы весь мир подобен древней Махалле!»[125]
В Муроме Мухаммадьяра поставили перед Шах-Али. Касимовец со временем не стал краше, и так же уродлива казалась его душа, топтавшая правоверных в угоду московитам. Хан и сейчас хотел выслужиться перед царём Иваном. Раз пожелал московский господин склонить дерзкого поэта к его ногам, значит, так тому и бывать – Мухаммадьяр поклонится ему или не увидит никогда ни берегов Итиля, ни самой Казани. Хан приблизился к поэту, разглядывал его лицо в засохших кровавых струпьях, казанцам так и не дали умыться, и они ехали избитыми и грязными до самого Мурома. Холодок неуверенности прополз по спине Шах-Али. «Вон как смотрит, – подумал, – такого разве сломишь? Хорошо господину приказывать, а этот Мухаммадьяр из благочестивых суфиев, не откажется ни от веры, ни от идеалов своих!» Но нетвёрдости своей касимовский хан не показал, со строгостью окинул взглядом других казанцев.
– О повелении великого царя вы все знаете. Кто из вас повезёт весть о моём назначении на ханство?
Ответил всё тот же Мухаммадьяр:
– Велик тот царь, кто прославляет свой народ, кто славен деяниями, достойными государя. А твой господин – ничтожество, забывший, что все мы лишь прах и тень, и только дела и слова наши остаются в этом мире.
– Как смеешь?! – Шах-Али задохнулся собственными словами, смотрел, выпучив глаза. Он боялся взглянуть туда, где столпились московские воеводы. Удачей было то, что казанец говорил на тюркском языке, и смысл жгучих, едких слов не дошёл до царских слуг.
Хан, не заслышав возмущённых криков, с трудом перевёл дух, оборотился назад. Воеводы мирно беседовали, и не разверзлись небеса, и русский бог не поразил непокорного Мухаммадьяра.
– Смерти желаешь, стихоплёт, но лёгкого конца не жди, – с угрозой вымолвил касимовец.
– Не всё ли равно, жизнь моя будет продолжаться пятьдесят или тысячу лет. Мы живём лишь в настоящем мгновении, нельзя отнять ни нашего прошлого, потому что его уже нет, ни отнять будущего, потому что мы его ещё не имеем. Одно мы вправе выбрать: умереть с честью или позором. Род Мухаммадьяра никогда не выбирал позора, и нет на нём проклятья, которое лежит на твоём роде, хан!
– Палача! – взвыл Шах-Али.
Он и сам уже рвался с саблей вперёд, но остановился от одной мысли, что не обещал лёгкой смерти Мухаммадьяру. Значит, быть по сему. Пусть дерзкий испытает все муки человеческие на этой земле, прежде чем предстанет перед Судом Всевышнего.
К концу весны, как ожидала ханум, посольство Мухаммадьяра не вернулось. Не прибыло оно и летом. А она всё ждала и писала тревожные письма отцу. Ногайский беклярибек Юсуф спрашивал у Ивана IV: «Государь великий, пишет мне дочь, что утерялось на твоих просторах посольство казанское, а вместе с ним толмач Мухаммадьяр, славящийся написанием стихов. Повели же отыскать послов и отослать их в Казань». Ответ из Москвы был краток: «Толмач с послами отосланы в Муром, где за дерзость свою преданы смерти».
Казанскую ханум весть повергла в непреходящую печаль, не один день она исходила слезами:
– О Мухаммадьяр, как же случилась такая беда? Замолчал ты, и вся Казань лишилась языка, и некому сказать мудрого слова, и некому петь о добре и справедливости! Где же правда твоя, Всевышний, почему допускаешь ты зло на этой Земле?
А речи Мухаммадьяра не утихли, не умерли, прерванные рукой палача, и неслись они из уст мюридов и поэтов, и из уст ребёнка, читавшего строки великой книги:
Ты сердце посвяти любви и благу,
Кушак свой подтяни, познав отвагу.
Пусть мужеством тебя отметит Бог,
Чтоб ты певцов тщеславных превозмог.
Иди, богатства сердца раздавая:
Скрывать свой облик – свойство негодяя[126]!
Зима наступила суровая, с сильными холодами, нежданная пришла она на казанские земли, казалось, заморозив саму жизнь, и тогда огромная сила, созревшая на границах Московской Руси, двинула свои полки на Казань.
Столица ханства трепетала в преддверии большой битвы. Русские войска, по доносам проведчиков, во много раз превосходили силы крымского гарнизона, подкреплённого тысячами казанских эмиров. Московиты прибыли к столице в свирепую пору метелей[127] и словно непроходимые снежные заносы обложили город. Царская ставка расположилась лагерем у озера Кабан, здесь проводили спешные военные советы, на которых опытные воеводы докладывали о расстановке сил. Молодой царь, слушая их уверенные речи, витал в мечтаниях о том часе, когда его воины войдут в Казань.
Ранним утром заговорили русские пищали, расположенные в устье Булака и у Поганого озера. Пушки с нацеленными на толстые стены жерлами тяжело ухали и окутывались облаками порохового дыма, но железные ядра не могли пробить крепостных ограждений, и неудачный обстрел сопровождался воинственными криками и насмешливым улюлюканьем казанцев. Находились смельчаки, которые бесстрашно взбирались на городские стены и грозили оттуда царю Ивану и воеводам. У молодого государя от гнева ходили желваки под закаменевшими скулами. В полном молчании наблюдал он за бесполезностью обстрела, а ведь на пушки, что с большим трудом доставили под стены казанской столицы, государь возлагал основные свои надежды. После очередного залпа, не принёсшего успеха, Иван
