забором под напряжением. Надпись на воротах «Arbeit macht frei»[23]. Широкий плац для публичных казней беглецов. Распухшие, в кровавых мозолях ноги в узких хромовых сапогах, которые они с Домбровским разнашивали для немецких офицеров. Вкус баланды на разбитых губах. Дым печей крематория. Упражнения в стрельбе по распятым людям. Стихи Дихтера, напоминавшие о том, что еще не весь мир сошел с ума. Прощальный оклик перед расстрелом за попытку побега: «Цизель!»
– Какой я герой? У меня больное сердце. Да и Кира будет против, – сказал он вслух.
* * *
Студия Шаболовского телецентра, стилизованная под польское кафе, вмещала съемочную группу «Кабачка „13 стульев“», кочующий по площадкам табор массовки и уставший оркестр. Музыканты в который раз аккомпанировали Кире Желтовской, жене Плетнева, которая исполняла песенку «Die Señoritas», кокетничая со своим «экранным мужем». Кира и Роман Ткачук играли семейную пару пани Терезы и пана Владека столько лет, что и правда знали друг друга как старые супруги.
Кире было сорок, но она была из тех женщин, чья красота была неподвластна годам. Присутствующие с восхищением слушали ее молодой, полный сил голос и следили за тем, как золотистые локоны, небрежно подколотые китайскими палочками, – подарком первого мужа-режиссера, – полыхали в свете софитов, как отбивали чечетку ноги с крепкими икрами в белых туфлях на широком, винтовом каблуке.
Серо-голубые глаза Киры украшали стрелки, которые она делала еще более выразительными, оттеняя веки грифельно-серым, под цвет радужки, карандашом, отчего ее взгляд становился «лисьим» и таинственным. Плетневу иногда казалось, что его жизнь с этой женщиной – сон, который начался в тот самый миг, когда он навсегда утонул в ее глазах.
До съемок в кино и выхода на театральные подмостки Кира Желтовская работала манекенщицей. Умение носить красивые туалеты и эффектно себя подавать в конце концов привели её на сатирическую телепередачу «Кабачок „13 стульев“». Причудливые шляпы пани Терезы в рабочие перерывы обсуждала вся прекрасная половина необъятного СССР.
– Я и умру на каблуках, – пошутила она однажды, когда в одних черных «лодочках» встретила Плетнева из командировки в Египет на пороге их квартиры.
Валерий втайне считал ее сошедшей с небес богиней. И теперь он, пьяный, ввалился на съемочную площадку, да еще с Вардановым, из-за кутежа с которым – Кира прекрасно это знала – и разрушился его первый брак.
– Не уговаривай, я не могу! – продолжал умолять приятеля Плетнев, не замечая, что на них с любопытством оборачивается вся массовка. – У Киры недавно был день рождения, а меня отправили в Африку, я провинился и обещал ей, что никуда не поеду в ближайшие три месяца! Не могу ее подвести!
– Как ты можешь сравнивать? – комично вопрошал, наступая на собственный шарф, Варданов.
– Могу! – упрямо отвечал, спотыкаясь о тот же шарф, Плетнев. – Она для меня – всё!
В этот миг песня закончилась, и режиссер возвестил в громкоговоритель:
– Перерыв – пять минут!
Плетнев предусмотрительно натянул заискивающую улыбку, заметив, что Кира подходит к ним.
– Лапа… Познакомься, – проблеял он. – Это мой друг, Слава Варданов.
Варданов прильнул поцелуем к протянутой изящной руке. Плетнев под смешки массовки незамедлительно оттащил его.
– Мы немного выпили за встречу, – продолжал он, – и Слава, – Плетнев вновь подтолкнул друга вперед, будто демонстрируя всем, – попросил показать съемки. Мы тут постоим, посмотрим? Ты не будешь ругаться при посторонних?
Последнюю фразу он добавил скороговоркой, облегченно выдохнув, поскольку заметил, что Желтовская, как ни старается, не может сдержать улыбку.
Она сдержанно ответила:
– Хорошо. Не буду.
– А потом остынешь? – не отставал Плетнев.
– Остыну, – снисходительно пообещала Кира.
– Прости меня, лапа! – взорвался раскаянием супруг и бросился к ней с поцелуем.
– Вот уговариваю Валеру поехать со мной командировку, а он отказывается, говорит, что вы не отпускаете! – вывел миротворческие союзные силы с фланга Варданов.
– Куда? – устало спросила Кира.
Варданов отдал ей честь:
– Западный Берлин.
Желтовская из деликатности сохраняла спокойствие:
– Надолго?
– Неделя максимум, – пообещал Вячеслав.
Она задумалась:
– А знаешь, Валера, слетай. Маме лекарства нужны, мне – духи… И вообще, – в ее голосе проснулась деловитая решительность, – я список напишу.
Плетнев, перед глазами которого на секунду возникло видение, как он везет из Берлина бидон крема для лица и чемодан колготок со швом сзади, удивленно уставился на нее. Варданов довольно улыбался.
– Продолжаем! – нетерпеливым тоном дал команду режиссер.
Желтовская поцеловала Плетнева в нос и ушла в студию, встав ровно на отмеченное крестом место на полу. Валерий развел руками.
– Ну вот… – подбодрил его Варданов. – Приказ от самого главного начальника получен. Пора приступать к выполнению задания.
– А я все думал, чего это ты меня сюда потащил, как будто съемок никогда не видел! Какая же ты зараза! Все просчитал! – с усмешкой толкнул его в плечо Плетнев.
– Ой! – потер ушибленное место Варданов.
– Я же не сильно, – приятель смутился.
– Да я ночью с гопниками подрался.
– Что?!
– На голую девушку в сквере посмотрел – благородные доны вступились за поруганную честь сеньориты.
Плетнев присвистнул:
– Интересно наше приключение начинается. Хотя… – продолжал он шепотом, – сколько раз был за границей, ни разу на стриптиз не попал. Давай сходим.
– Непременно! – тоже понизив голос, заговорщически поклялся Варданов и ударил себя рукой в грудь:
– В первую очередь! Все бросим, и сразу туда пойдем!
– Клянемся! – произнесли они хором.
И оба расхохотались как ненормальные.
Уже на улице, проходя в обнимку мимо Шуховской башни, оба, подняв указательные пальцы, пели:
– Бьют свинцовые ливни,
Нам пророчат беду,
Мы на плечи взвалили
И войну, и нужду.
Наблюдавший эту картину Миша уже представлял, с каким выражением будет слушать его рассказ обожавший «Неуловимых мстителей» Юрий Владимирович Андропов.
* * *
Домработница отнесла в кинозал очередной поднос с домашней настойкой на дубовой коре и закуской из бородинского хлеба, брынзы и вяленых помидоров. Ее фирменные эклеры, начиненные настоящим русским оливье с раковыми шейками и красной икрой, пышные оладьи на скорую руку с деревенской сметаной и семгой домашнего соления пользовались успехом. Повар на кухне уже запекал оленину в тесте – одно из любимых блюд генсека.
Причина была проста: обычно сдержанный в еде Юрий Владимирович привез с собой журналиста, а писаки – это домработница знала точно – самый прожорливый народ.
Новый гость, Вячеслав Варданов из «Иностранной литературы», Леониду Ильичу явно нравился. Неслучайно домработница по его распоряжению шла в кладовку, где хранился запеченный кабаний окорок – напоминание о последней охоте, истинной страсти вождя.
– Домбровский, – объяснял тем временем Варданов в кинозале, – газетный магнат, совладелец крупнейшего политического издания Frankfurter Allgemeine Zeitung, которое поддержало жест Вилли Брандта. Он – бывший узник концлагеря Заксенхаузен, известный
