более почетного для журналиста-коммуниста. Она кивнула Эси и вышла из комнаты.
Балинт Эси покраснел, закусил губу и недоуменно пожал плечами.
Телефонный звонок в Лондон
Госпожа Геренчер каждое утро вставала в шесть часов, делала гимнастику, а затем умывалась холодной водой. Она стала заниматься гимнастикой год назад, с тех пор как один из клиентов предприятия, желая купить у Завода сельскохозяйственных машин две свеклорезки, спросил у нее, отчего она так стройна и так молодо выглядит, не от гимнастики ли? Умный клиент получил не две, а четыре свеклорезки, а госпожа Геренчер с тех пор прилежно занималась гимнастикой. Она продолжала делать упражнения и тогда, когда по радио предупреждали, что «пожилые могут ограничиться этими упражнениями», Муж, господин Геренчер, с неодобрением смотрел из-под одеяла на усердные старания жены. «Лучше бы ты принесла мне газету да подала завтрак, чем кривляться здесь на ковре». Госпожа Геренчер в таких случаях вспыхивала от гнева, приносила газету, швыряла ее на одеяло и говорила: «На, читай и не смотри на меня, если не нравится».
И сегодня она выскочила в переднюю за газетой, но обратно не возвратилась. Прошло пять минут, десять - да что это жена так долго стоит босиком в передней? Геренчер уже готов был вылезть из кровати и посмотреть, что случилось, но в этот момент Маргит, бледная, возвратилась в комнату. В руке у нее трепетала газета.
- Миши, посмотри!..
- Ну, кто-нибудь умер?
- Конец, национализировали... Национализировали наш завод.
- Что ты говоришь, у нас есть завод?
- Не нервируй меня. Завод сельскохозяйственных машин.
- Какое мне дело до этого, пусть болит голова у владельцев.
-Но, Миши, как ты не понимаешь? Я ведь там главный администратор. Мне доверяют господа из правления. Я знаю на заводе каждый кирпич. Я всегда составляла правила внутреннего распорядка... Вернется господин директор Ремер... и не застанет ничего.
- Только не кричи.
- Грабеж. Отбирать чужую собственность - это они могут. Грабить, отбирать...
Михай Геренчер сел в кровати. Глаза его опухли от сна. Щетинистые волосы стали дыбом, в своей белой ночной рубахе с узким воротничком он был похож сейчас на подростка.
- Послушай меня, жена, до сих пор я молчал ради спокойствия ребенка, молчал, потому что верил, что когда-нибудь ты наконец поймешь. Но ты, кажется, окончательно сошла с ума. Что ты ругаешь коммунистов? Что ты кипятишься, что они тебе сделали? Кого они грабят, что они грабят? Они отобрали землю? Но у кого они отобрали ее? Может быть, они отобрали у тебя эти два цветочных горшка? Ты охаешь, что национализировали банки. Что тебе до этого? Ты никогда не имела на книжке и десяти пенге... Я всю свою жизнь был бедным служащим. И не вижу для себя ничего плохого в том, что его превосходительство, наш генеральный директор, убрался к черту и что профсоюз дал путевку в санаторий моему сыну. С сегодняшнего дня в этом доме я запрещаю ругать и коммунистов, и профсоюзы, и национализацию. Если я еще раз услышу это, я тебя побью.
Госпожа Геренчер, разинув рот, стояла у кровати супруга. Что он, с ума сошел? Или она плохо слышит?
Этот человек грозится побить ее. Это ничтожество, эта чернильная клякса! Человек, который за всю жизнь не дослужился даже до должности заведующего отделением. И кому он берется давать политические уроки - ей, главному администратору. Пусть попробует хоть пальцем ее тронуть. И еще смеет глупо улыбаться!
Она сама с удовольствием бросилась бы сейчас на него. Щипала бы, теребила - ну вот, пожалуйста, я к твоим услугам. Бей, если хватит духу.
Но госпожа Геренчер справилась с этой волной, ударившей ей в голову. Она смерила мужа с ног до головы презрительным взглядом, повернулась на каблуках и побежала в ванную. Пять минут спустя она уже была одета, а через пятнадцать минут входила в контору. Открывая дверь, она окинула взглядом мраморную доску с золотыми буквами, висевшую на стене у входа. «Акционерное общество «Завод сельскохозяйственных машин». Двадцать восемь лет назад она заказывала эту доску.
Нет, нет, она не позволит унести отсюда ни единого гвоздика.
Она тщательно заперла изнутри двери передней. Крадучись, на цыпочках, как вор, она прошла в свою комнату и бросилась к телефону.
- Трижды срочно... Лондон... Фамилию диктую по буквам: Роза, Ене, Мария, Ене, Роза...да, Ремер. Когда вы дадите? Пусть будет в десятикратном размере, только, пожалуйста, до восьми часов утра. Пот катился с нее градом. Она села, не заметив, что кто-то открыл дверь. Она очнулась только тогда, когда Татар уже подошел и положил ей на плечо руку.
- Отмените заказ. Мы уже заказали Лондон.
- Что? Как?
Из кабинета председателя правления вышел Миклош Кет.
- Идите домой, Маргитка, и ложитесь спать. Довольно вам выслуживаться перед шефом.
- Сами уходите. Я доверенное лицо... Я здесь работаю дольше всех.
- Убирайтесь отсюда, пока вам говорят по-хорошему.
- Я главный администратор.
- В таком случае вы должны подчиняться руководству.
- Я пойду на главный почтамт и позвоню оттуда.
- Ну вот, это хорошая идея. Только отсюда уходите.
- Э, что ты с ней пререкаешься. Пусть попробует позвонить. Ремер не станет с ней разговаривать.
После этих слов мужчины возвратились в кабинет председателя правления и заперлись там на ключ.
Госпожа Геренчер, красная как рак, сидела у телефона. Здесь центр внутреннего телефона. Пусть они хоть сдохнут там в кабинете, первой говорить будет она.
Она почти забыла о нависшей над Ремером опасности, все ее мысли были заняты только собственной обидой. Она с удовольствием громко расплакалась бы, она оплакала бы всю свою жизнь, плакала бы оттого, что ей придется коротать свои дни рядом с бухгалтером Михаем Геренчером, который не понимает ее, порывов ее души, оттого, что директором назначили не ее, а этих двух мошенников, что не она первая пришла сюда сегодня, что за двадцать восемь лет верной службы она дожила до того, что эти два проходимца не пустили ее даже в кабинет председателя правления. Эти типы, которые делали все из-за личной выгоды, из хитрости, лишь для того, чтобы признали их заслуги... Нет, она не такая, она всей душой, всем сердцем служила фирме, служила Гезе Ремеру. Если бы господин директор сказал ей: «Маргитка, я вам поручаю предприятие», - она легла бы на пороге, как верная собака, и бросалась бы, кусала бы каждого, кто попытался бы войти. Каждый хочет только
