площади и нам должно идти туда же». Разумеется, для Тулубьева, Розена, Насакина, Бурнашева эта фраза имела совершенно определенный смысл – речь шла о движении на помощь московцам. И полковник Тулубьев согласился. Мы не знаем, что именно сказал ему Розен, но изложил он свои новости убедительно. Он помнил просьбу Пущина – «достань еще помощи».
Полковник Тулубьев согласился выводить батальон, чтобы спешить к Сенату, возле которого стояли только московцы. Нет, стало быть, возможности считать поведение Тулубьева лояльным к Николаю. Он согласился вести батальон туда, где стояли только мятежные роты.
Было начало первого. О приближении к площади преображенцев Розен еще не знал.
В следственном деле Тулубьева последующее сформулировано так: «Барон Розен при нем (Тулубьеве. – Я. Г.) велел людям выходить»[66].
Не Тулубьев выстроил батальон по получении известий от полицмейстера, а Розен – с согласия Тулубьева, по приезде с площади, от мятежного каре. Дьявольская разница, как говорил Пушкин.
Но тут приехали Репин и Рылеев, которые выехали от Сената позже, – они уже знали о ранении Милорадовича.
Первое, что сделал возбужденный Репин, – крикнул Тулубьеву, что убит Милорадович. И это было для полковника чересчур. До этого ему был известен факт выхода полка – «вышел на Исаакиевскую площадь и стреляет». (Причем «стреляет» явно позднейшего происхождения. До часу дня никто на площади не стрелял.) Он слышал об эксцессах мятежа, но судьба Милорадовича оглушила его.
Маятник пошел назад – Тулубьев приказал распустить батальон.
Мы можем представить себе эту тяжкую сцену – терзающийся сомнениями, теряющий внезапно вспыхнувший энтузиазм Тулубьев, пораженный результатом своих слов Репин, в отчаянии кричащий ему: «Кровь наша, полковник, льется, помогите!» Репин слышит стрельбу на площади – второй час пополудни – и верит, что для Тулубьева кровь московцев – наша кровь».
А чуть поодаль стоит Рылеев и видит, как исчезает надежда на тысячи штыков Финляндского полка…
Сегодня, зная все обстоятельства, мы понимаем ту роль, которую мог сыграть выход на площадь финляндцев. На площади в это время – со стороны Николая – только батальон преображенцев, скованный московским каре, и Конная гвардия. Выход финляндцев создавал решительный перевес сил у мятежников.
Для того чтобы контролировать здание Сената и противостоять преображенцам и Конной гвардии, московского каре было достаточно. Финляндцы могли быть использованы как мобильная ударная сила.
Зимний дворец защищала в этот момент только рота того же Финляндского полка – появление на Дворцовой площади батальона Тулубьева могло и должно было решительным образом воздействовать на солдат караула.
Но кто бы двинул финляндцев на дворец?
Появление у Сената в этот ранний час, кроме московцев, еще и Финляндского батальона могло оказать сильнейшее влияние на настроение Трубецкого. Своим ясным военным умом он не мог не осознать выгоды положения. Перед финляндцами, перешедшими Исаакиевский мост, открывалось незащищенное направление удара – по невскому льду на дворец.
Находившийся, как мы увидим, все первые часы восстания между Дворцовой и Сенатской площадями, Трубецкой без промедления узнал бы о выходе финляндцев.
И тут надо помнить еще одно: для того чтобы у солдат хватило решимости атаковать дворец, со всеми вытекающими последствиями, их должен был вести офицер, обладающий или высоким званием, то есть служебным, иерархическим авторитетом, что придало бы этой акции законность в глазах солдат, или же высоким личным авторитетом, способный увлечь солдат эмоционально.
Потому офицеры-моряки выбрали своим лидером Якубовича.
В данном случае служебный авторитет гвардии полковника Тулубьева мог сыграть решающую роль.
Крупная войсковая единица во главе с законным командиром – в первый период восстания, когда мятежники имели полную свободу действий, ибо им противостояли незначительные силы, – была бы фактором огромной значимости.
Даже после самоустранения Якубовича и Булатова в день 14 декабря было несколько моментов, когда линия успеха восставших готова была резко пойти вверх. И хотя определялось это ненавистной Трубецкому игрой и сочетанием случайностей, но возможность такая тем не менее возникала.
Согласие Тулубьева на выход из казарм батальона было первой из таких возможностей.
На несколько трагически напряженных минут судьба восстания оказалась в руках полковника Тулубьева. Но решимость его была кратковременной и неустойчивой. Вихрь событий, который придал бы силы Рылееву, Оболенскому, Пущину, который понес вперед молодых офицеров-моряков и лейб-гренадер, оказался слишком силен для него. Полковника Тулубьева этот вихрь сломал.
Батальон вернулся в казармы.
Рылеев в отчаянии бросился к лейб-гренадерским казармам на Петроградскую сторону, «но, не доехав до оных, встретился с Корниловичем и, узнав от него, что Сутгоф уже со своею ротою пошел на площадь, воротился».
Было около часа дня.
Лейб-гвардии Гренадерский полк. 10–12 часов
Около восьми часов утра к Панову и Сутгофу в лейб-гренадерские казармы приехал Каховский. Он не просто навестил своих младших друзей и подопечных по тайному обществу, но, бесспорно, сообщил им о позиции Якубовича. Более того, дальнейший ход событий дает основания предположить, что Каховский по поручению штаба восстания произвел принципиальную переакцентировку плана. Поскольку – с самоустранением Якубовича – надежда на Гвардейский экипаж как на ударную часть ослабла, то лейб-гренадеры, которых должен был возглавить любимый ими полковник Булатов, по логике вещей выдвигались на первый план.
И здесь – в который уже раз! – приходится говорить об огромном значении для восстания строевых командиров в штаб-офицерских чинах, обладающих влиянием на солдат своей части. Как многозначительно, что в разгар мятежа члены тайного общества предлагают командовать московцами полковнику Хвощинскому, а гвардейскими матросами – капитан-лейтенанту Козину. Выход из игры Якубовича сразу во много раз снизил в глазах декабристов боевую ценность Гвардейского экипажа. То, что во главе лейб-гренадер еще значился Булатов, делало полк пригодным для той роли, которая предназначалась первоначально морякам. Как мы увидим, действия «колонны Панова» делают это предположение отнюдь не беспочвенным…
У лейб-гренадер Каховский пробыл недолго – в начале десятого часа он был уже в Московском полку.
За связь штаба восстания с лейб-гренадерами ответствен был Петр Коновницын. Около девяти часов, побывав в Конной артиллерии и возле Кавалергардского полка, он отправился выполнять прямое поручение Оболенского. «…Приехал я в Лейб-гренадерский полк к Сутгофу, где увидел Панова и Кожевникова, мне до сего незнакомых, они просили меня узнать, что делается в городе, то я и отправился на Петровскую площадь, где, не найдя никого, полагал я, что возмущение не будет иметь действия, и, желая спасти Сутгофа, отправился обратно в Лейб-гренадерский полк, но, проезжая мимо штаба, увидел сани Искрицкого, зашел к нему, и он мне подтвердил, что все в городе спокойно».
Вскоре Искрицкий узнал, что московцы выступили, но сообщить об этом Коновницыну уже не
