материи нащупал волнующие рёбра монет. Он чуть не задохнулся от радости: «Вот ведь повезло! Полчаса назад думал, что смерть моя пришла, а тут и товар вернули, да ещё и наградили. Непременно надо сегодня в церковь зайти, свечку поставить!»
А Якуп, прощаясь, деловито бросил:
– Присылай своих приказчиков, пускай Прошка им товар передаёт. А я с тобой покуда прощаюсь. Да, помни, если что важное узнаешь, сразу Прошку шли!
Якуп уже вышел из амбара, а Бабкен всё кланялся ему вслед, не веря своему счастью. А потом бросился к заветным тюкам, перерезал кинжалом бечеву, стягивающую громоздкие свёртки, с наслаждением щупал, нюхал, гладил открывавшийся перед глазами товар. Он будет первым и лучшим на Гостином острове! Боясь оставить хоть на минуту заветное добро, Бабкен кликнул со двора шустрого мальчонку-посыльного, бросил ему мелкую монетку и распорядился позвать своих приказчиков. А сам окунулся назад, в тюки и мешки, словно невеста на выданье в богатое приданое, данное щедрыми родителями.
Глава 14
Зима в Казанском ханстве прошла в спокойном ожидании. Проведчики докладывали, что на границах с Московской Русью царит тишина. В Нижнем не собирались рати, и, казалось, не зрели коварные планы. Крымцы почивали на лаврах, посмеивались над русским царём:
– Ивану прищемили хвост, он не скоро явится под стены Казани.
– А и явится, уйдёт ни с чем. Город крепко стоит, такая твердыня никому не по зубам!
Крымцы похвалялись, гордились, они вспоминали свои подвиги на полях бесчисленных битв и сражений ещё со времён, когда ходили в набеги с ханом Сафой. Поминали прошлое часто, а о будущем не думали. Ханум ожидала скорых перемен и чувствовала за видимым спокойствием на границах скрытую угрозу. Не напрасными казались её страхи и сеиду Кул-Шарифу. Казанская ханум писала письма к отцу, в Крым и Истанбул, просила о помощи. Государи отвечали с пониманием, но войска никто не слал. Даже отец, на которого Сююмбика рассчитывала более всего, отписывал, как тяжёл стал в управлении Мангытский юрт: «Мурзабеки не слушают меня, а дерзкие мурзы Уразлей, Тейляк и Отай отправились в поход на Рязань и Мещёру. Урусы их разбили, а мне царь в письме указал на своё недовольство…»
«Стар стал отец, – думала Сююмбика. – В былые времена вольнолюбивые ногайцы опасались грозного нрава беклярибека. Теперь в степях царит разброд, как тут собрать хотя бы тумен?! Такие горе-воины, не дойдя до Казани, пограбят аулы, да и отойдут прочь. Надо припасть к ногам могущественного крымского хана и самого турецкого султана, у них, мусульманских правителей, искать защиты и заступничества!»
И она просила вновь, складывала слова в красивые фразы и обещания, думала: «Лучше быть под пятой османов, чем во власти иноверцев!»
Но Истанбул отмалчивался, и из Крыма шли грамоты Сагиб-Гирея, в которых он похвалялся, что уже год, как отвлекает своими набегами царя Ивана от похода на Казань. Гирей хвалился, и среди строк его письма ханум находила те же мысли, что слышала из уст крымцев здесь, в Казани. Предчувствовала она, что разбойничьи набеги крымского хана не помеха Москве, и что-то иное удержало Ивана IV от зимнего похода.
А причина была такова: царь не желал больше разбивать лоб о неприступную Казанскую крепость. Новый поход готовился как последний, завершающий этап в захвате ханства. По задумкам царедворцев и самого московского государя, Казань со своими райскими землями, обширными лугами и богатыми лесами должна была раз и навсегда присоединиться к Руси. Как много приобрела бы тогда Москва, как велика б стала, как могущественна! Сколько дворян двинется на покорение новых земель с желанием заиметь на берегах Волги свои поместья и взять инородцев в вечные работники. А чтобы сокрыть алчные желания за святыми побуждениями, по всей Руси выступали православные проповедники. И облачали они корыстные помыслы в одежды священной битвы за освобождение христианского полона.
Русский люд не приходилось зажигать долгими речами, не одно столетие копилась ненависть к татарам. Смешались в представлении народа Золотая Орда Батыя, Мамая и Идегея с Казанью хана Сафы и гирейским Крымом. Смешались в одно целое, в орду, которая столетиями топтала русские земли. Не забыла народная память, как тысячами угоняли беззащитных людей в рабство, сжигали города и селения, рушили православные соборы. И поднималась волна ненависти, взращиваемая веками, переданная от отца к сыну, от деда к внуку, и грозилась она выплеснуться кипящим валом на Казань, замершую в ожидании бед на привольных берегах Итиля.
За долгую зиму царь времени зря не терял. В Угличе строилась крепость, та, что задумал Иван IV поставить на Круглой горе на реке Свияге. Под строгим государевым взором воеводы преобразовывали войско, вводили новшества, ранее на Руси неслыханные. В Москве набрали особый стрелецкий полк в тысячу человек под командой стрелецких голов[131], вооружили стрельцов пищалями, наделили особыми привилегиями и перед походом дали им имя «Царёв полк». Иван Васильевич зазвал в столицу мастеров из далёких земель, владевших новейшими приёмами подкопов и установок мин. Иноземцы уверяли русского государя, что перед подкопами и пороховыми минами, которые уже использовались в их вотчинах, не устоит ни одна неприступная крепость.
К весне 1551 года, в то самое время, когда казанцы посчитали, что теперь до лета враг не придёт, случилось первое несчастье, положившее начало нескончаемым бедам казанского народа.
Ранней весной по приказу Ивана IV ханство взяли в тиски блокады. Все перевозы по Каме, Волге и Вятке захватили отряды московитов. Блокада водных путей ханства парализовала хорошо налаженную жизнь страны, столица больше не могла сообщаться не только с соседними государствами, но даже с собственными городами и аулами. Замерла торговля – важный источник благополучия ханства. Купцы, запертые в городах и слободах, печально глядели на реки. Пустыми текли эти воды, не несли они изукрашенных стругов и даже юрких яликов – повсюду опасались встречи с царскими стрельцами или воеводскими дозорами.
Из Углича к устью Свияги доставили первые гружёные плоты. Туда же по приказу государя прибыли струги с военным и мастеровым людом под командованием воевод и касимовского хана Шах-Али. Опасаясь, что казанцы нарушат планы по постройке крепости, царь приказал князю Серебряному привести свои отряды из Нижнего Новгорода и напасть на казанские предместья. Они преследовали одну цель – отвлечь внимание противника от Свияги.
В тот день на столицу опустился туман. Горожане ещё не ощущали на себе разрушительной силы блокады, лишь торговля на базарах Казани потеряла прежнюю бойкость, и в лавках купцов замечали отсутствие некоторых товаров. Торговцы понемногу начинали роптать, они желали
