Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

– Вам будет интересно, увидите, как работает мозг – если, конечно, у вас, медиков, он есть, Мириам иногда сомневается. Прежде всего попросим заполнить анкету, чтобы получить представление о вашем психологическом профиле. Верно ли, что последовательные образы у интровертов более устойчивы, чем у экстравертов? Ничего личного, нам не интересно, вожделели ли вы свою бабушку.

– Она меня вожделела.

– Какая решимость! Мириам, за дело, он готов к исповеди.

– Ищу тиски для пальцев, профессор.

Сазерленд снял с крючка у двери американскую лыжную курточку.

– Мириам в шестом классе в школе Пирс, но помогает мне, пока моя секретарша сидит с младенцем. Увидимся, сейчас у меня лекция.

Он ушел, а Мириам принялась за анкету. Она зачитывала вопросы с издевательской торжественностью и пристально следила за выражением моего лица при ответе. Пальцы ее перебирали бусинки браслета, словно подсчитывая впечатления. Я догадывался, что счет не в мою пользу. Девушка, хоть и носила еще школьную форму, была всего на год моложе меня, а в кабинете чувствовала себя хозяйкой и с пухлыми папками обращалась как опытный бухгалтер. Она распустила школьный галстук. Мятое платье и лабораторные пятна на хлопчатой блузке придавали ей своего рода небрежный блеск. Не она ли только что встала с незастланной кровати, которую я заметил в смежном кабинете? Я гадал, не любовники ли они с Сазерлендом.

Только услышав, что я родился в Китае, Мириам удостоила меня неподдельного внимания.

– В Шанхае? Ты и в войну там жил?

– Был интернирован японцами. Знаешь Пегги Гарднер?

– Конечно – мы все от нее без ума.

– Она была в том же лагере.

– Пегги? Странно, почему она не рассказывала.

– Ничего особенного там не случалось.

– Не верю! Сколько вы с Пегги там пробыли?

– Три года. Я никогда о них не вспоминаю.

– А может быть, стоило бы. – Орудуя американской шариковой ручкой в виде серебристой ракеты, Мириам подсчитала мои баллы – и подняла брови, пальцами теребя бусинки. – А потом поступил в Лейс – воображаю, каково тебе там пришлось.

– Нормально. Как в лагере, только кормили хуже.

– Господи, мне ли не знать, как кормят в школах! Я на прошлой неделе чуть не возглавила бунт. – Она понизила голос: – Я сюда хожу только за шоколадками. Ричард прозвал меня своей маленькой шоколадницей.

– Почему ты на него работаешь?

Она ткнула в пятно на платье, повернулась ко мне грудью.

– Я давно болталась здесь после уроков – самая интересная кафедра. Я слушала разные лекции – Ливиса, Райла, Лича. Ричард лучший. Он как-то подвез меня на машине. – Она улыбнулась воспоминанию.

– Ты будешь заниматься психологией?

– Еще чего! Хватит с меня Кембриджа. Мой отец – казначей в Фицуильяме. А я хочу подавать коктейли в Нью-Йорке или поселюсь на необитаемом острове с тремя незнакомыми мужчинами. Лишь бы отсюда вырваться.

– У меня есть мотоцикл. Почему ты себе не купишь?

– Куплю! – Опасаясь, что я не поверю, она не без гордости добавила: – Я хотела завербоваться в королевскую авиацию. Ричард катал меня на своем «Тайгер Мот»! И сказал, что у меня дар к полету. Авиация меня нагло отвергла, сославшись на отсутствие удобств в реактивных бомбардировщиках. Господи, пустите меня в самолет, и я научусь писать в бутылку из-под молока!

– Ну… как говорит профессор Харрис, анатомия – основа всему.

– Он прав. А ты почему пошел на медицину?

– Уже не помню. Кажется, хотел стать психиатром.

– А зачем? Кого ты хотел вылечить? Это что-то связанное с войной?

Я помолчал: эта школьница задавала слишком острые вопросы.

– Может быть, и так, я пока не знаю.

– Ну, так узнаешь, – обнадежила она. – А теперь ты режешь свой первый труп. Обходись с ним попочтительнее.

– Разумеется. Кстати, это женщина.

– Женщина? – Она присвистнула сквозь щербатый зуб. – Ты – мой первый некрофил.

– В каком-то смысле так и есть.

– Продолжай. Ведется скрытая запись.

– Ничего. Подбирайся поближе – это похоже на жуткий брак.

– Держись! Профессор Харрис выкупит тебя из местной лечебницы. – Откинувшись назад, Мириам задрала ноги на стол, открыв длинные бедра, на которых сквозь дыры в школьных чулках просвечивала белая кожа.

– И что? – спросил я.

– Не хочешь вместо покойницы попробовать живую?

* * *

Эта умница полушутя разглядела сквозь мою юношескую браваду, что меня до сих пор преследуют события военных лет и я пытаюсь перенести их в мирный Кембридж. Студенты налегали на шесты, толкая по Кему плоскодонки, вели бесконечные беседы в кофейнях, обсуждали новости дня в Союзе, подражая ораторам Палаты общин, а между тем на аэродромах вокруг университета накапливались для решающего ядерного удара американские бомбардировщики.

Воскресным утром я повез Мириам на кембриджский аэродром. Над полем на своем «Тайгер Мот» кружил Ричард Сазерленд. Потом я возил ее к большим американским базам в Лэйкенхите и Милденхолле, и мы вместе пробивались навстречу ноябрьскому ветру, чтобы посмотреть на атомные бомбардировщики. Однажды на заброшенной авиабазе Второй мировой мы увидели стоявшие поодаль от ангаров британские «Либерейторы». Мириам осталась сторожить, а я перелез через проволоку и пошел к оставленному без охраны бомбардировщику. Подтянувшись, я забрался через нижний люк в тесную от приборов кабину. Ветер барабанил по корпусу и гнул тяжелые крылья, а я представлял, что лечу на восток.

– Джим, ты так и напрашиваешься на арест, – сказала Мириам, когда мы вернулись в Королевский. – Где сейчас твой отец?

– Еще в Китае.

– Ты не почувствуешь себя дома, пока он не вернется в Англию.

– Он застрял в Шанхае: коммунисты отдали его под суд. К счастью, Маркса и Энгельса он читал больше, чем судьи из крестьян, поэтому его отпустили.

– Отсюда мораль… – Мириам взяла меня под руку. Мы стояли у камина, и она рассматривала репродукции моих сюрреалистов.

– Эрнст, Дали, Почтальон Шеваль… самый подходящий для тебя набор. Зря Пегги Гарднер их разносит. Полагайся на свое воображение, пусть даже оно мрачновато.

– Мириам… – я слишком часто слышал это в школе. – Мрачновато – слабо сказано. Скажи спасибо, что тебе не приходится полагаться на свое воображение.

– Вот-вот, сейчас он начнет подкоп…

Я рассказывал ей, как пытался проникнуть в продуктовый склад. Мириам этот рассказ насмешил и немало растрогал. Эта смышленая школьница с дерзким взглядом и заразительным энтузиазмом уже очаровала меня. Временами она становилась ко мне равнодушна – ее мысли занимала обида на какую-нибудь школьную учительницу или нескончаемые ссоры с матерью, не разрешавшей дочери выпивать в студенческих клубах. Прокторы нажаловались отцу Мириам, что его дочь видели в плоскодонке с компанией студентов из Тринити и с кружкой пива в руке.

Она не переставала меня удивлять. Рассказала, что оптическими экспериментами профессор Сазерленд занимается только для отвода глаз, а настоящая