Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

– Вообще-то я и не вспоминаю. Но не прошло.

Пегги взяла меня за руку – словно мы снова сидели в детском бараке и она уговаривала меня не доводить сержанта Нагату.

– Джейми, попробуй помнить, что мы сейчас в Англии.

– Да… Странное дело, Лунхуа был уменьшенной моделью Англии. Я все думал: почему никто не пытается бежать?

– Куда им было бежать?

– Не в том дело. Лунхуа напоминал им дом. Помнишь надписи? «Станция Ватерлоо», «Пикадилли», «Серпентайн» – тот стоячий пруд, что распространял малярию?

– Они подбадривали людей. И ты забываешь, что кое-кто сбежал. Это тебе хотелось, чтобы война длилась вечно. Пока Дэвид и Ролстоны рвались за ограду, ты ломился внутрь. Это всех насмешило.

– В продуктовый склад? Что, все знали? Я хотел остаться там жить, с тобой. Как Гензель и Гретель. Господи, как я тебя любил!

Но когда я коснулся ее талии, собираясь поблагодарить за все, что она сделала для меня в Лунхуа, Пегги ловко увернулась. Я сел в кресло. За окном безумно блеял орган. Вспомнились похотливые старики, сделавшие последний год Пегги в лагере тяжелым испытанием. Она почему-то расстроилась при виде моих книг и репродукций: возможно, испугалась, что Кембридж рассыплется, как Циндао ее детства. Французские романы и моя показная «усталость от жизни» были не просто подростковой игрой – Пегги чуяла в них угрозу, и в том, что я выбрал для вскрытия женский труп, тоже. Пегги, моя первая любовь, к сожалению, так и не стала первой любовницей. Она слишком хорошо знала меня по Лунхуа, она мыла и кормила меня во время болезни, она разделила со мной слишком много тяжелых переживаний, чтобы хотеть сойтись снова.

* * *

В ближайшие недели, приступив к вскрытию мертвой женщины, я понял, что не ошибся в выборе. Я жил как все студенты, выпивал на реке с адденбрукскими медсестрами, играл в теннис с товарищами по Королевскому колледжу, но университет во всех отношениях оставался для меня заграничным городом. Иногда, разбуженный среди ночи очередным соло на органе, я не мог вспомнить, где нахожусь. Тогда я улавливал слабый запах человеческого жира и формалина, исходивший от моих пальцев, и думал о женщине в анатомическом театре. Я представлял, как она лежит на темном столе, погрузившаяся в смертный сон глубже любого фараона. Ее невозмутимость затрагивала и другие трупы, и студентов. Предъявляя себя юношам со скальпелями, женщина странным образом вносила порядок в воспоминания о мертвых китайцах и японцах, виденных мной во время войны.

Когда четыре пары студентов приступали к вскрытию этой неизвестной женщины, откидывая пласты кожи на конечностях, на шее и брюшине, она словно в последний раз раздевалась, снимая с себя все смертное. Сидя рядом с ней, я рассекал кожу на плече, разделял мышцы, обнажал нервы плечевого сплетения – струны, двигавшие некогда ее руками, которыми она ласкала мужа, расчесывала волосы, баюкала ребенка. Я пытался прочесть ее характер по шрамам под подбородком – следам, возможно, автомобильной катастрофы, – по зажившему перелому сильного носа, по родинке на правом виске, которую она, наверно, прикрывала красивым светлым локоном. Притворяясь, будто читаю Каннигема – руководство по вскрытию, на страницах которого уже остались жирные пятна, – я рассматривал зрелые бедра и мозоли на пальцах левой руки – руки виолончелистки-любительницы? Студенты и демонстраторы задерживались за нашими спинами, заглядывая в открытые двери ее тела. Их привлекала эта одинокая женщина среди мертвых мужчин. Она одна не стала мишенью сальных прозекторских шуток.

В надежде выяснить, кто она, я разговорил ассистента из препараторской, но узнал только, что женщина была врачом. Почти все трупы оказались умершими врачами, которые пожертвовали свои тела науке – я считал, что предсмертная воля мужчин и женщин, завещающих себя следующему поколению врачей, свидетельствует о величии их духа.

Чувствуя ее власть над собой и желая хоть на несколько часов отделаться от Кембриджа, я купил мотоцикл «триумф» и завел обыкновение кататься по полям к северу от города, где сеть канав и болотистая земля немного напоминали окрестности Шанхая. За изгородями лежали забытые аэродромы военного времени. С них не так давно взлетали бомбардировщики, атаковавшие Германию, а теперь появились новые большие базы, где в бункерах скрывались самолеты с атомным боезапасом. Их взлетные полосы патрулировали военные машины американцев, над воротами развевались звездно-полосатые флаги. По сельским дорогам разъезжали «крайслеры» и «олдсмобили», возникая внезапно блестящими хромированными грезами. За рулем сидели крупные задумчивые мужчины, рядом нарядные жены, осматривавшие местность с самоуверенностью оккупантов. На своих тщательно охраняемых базах они готовили еще не оправившуюся от Второй мировой Англию к Третьей мировой войне. Тогда атомное зарево, виденное мною над Нагасаки, окутает эти тусклые поля и превратит ветхую готику университета в сияющий замок.

* * *

Каждое утро, уезжая после вскрытия, я видел припаркованный у кафедры психологии синий «шевроле» – собственность, вероятно, гостя Кембриджа, какого-нибудь нобелевского лауреата из Гарварда или Массачусетского технологического. Любуясь машиной и оставленной за сиденьем пластинкой Стэна Кентона, я заметил на ветровом стекле стикер, приглашающий добровольцев для эксперимента. Большинство добровольцев кафедры были студентами-медиками, всегда готовыми, наклеив себе на грудь электроды, шагать по ленте тренажера или крутить педали, не хихикая в микрофон.

Поколебавшись, я толкнул дверь означенного кабинета, еще сомневаясь, не лучше ли было провести остаток дня с демонстраторшей кафедры физиологии – той, что с растрескавшимися ноготками. Преподаватель стоял на коленях, усердно пытаясь починить электрокофеварку. Он не обернулся ко мне, пока, закончив работу, не передал машинку высокой темноволосой старшекласснице, стоявшей у секретарского стола.

– Вот так… сперва кофе, потом психология. – Взглянув на меня, он спросил: – Новая жертва? Ни один доброволец лишним не будет. Мириам, заполни на него свидетельство о смерти.

Я узнал восходящую звезду кафедры, доктора Ричарда Сазерленда. Вероятно, ему принадлежали и «шевроле», и запись Стэна Кентона. В первую очередь киноактер, а потом уже член совета кембриджского колледжа, этот высокий шотландец причесывал копну рыжих волос в расчете на максимальный эффект. Носил он баскетбольные туфли, рубаху из шотландки и джинсы – так в Кембридже одевались только отслужившие в армии американцы. На стене за его спиной красовался деревянный пропеллер «Тайгер Мот», номерная табличка с кодом Нью-Джерси и фото, на котором Сазерленд снялся вместе с фон Нейманом. Докторскую степень Сазерленд получил в Принстоне, причем ходили слухи, что ему случалось выступать по телевидению – невообразимая карьера по меркам академического Кембриджа.

Он ласково оглядел меня и как будто сразу угадал, что меня сюда привело.

– Первый курс медицинского. Как я догадался? По формалину – все вы благоухаете, как гробовщики из Глазго. Давайте покажу, чем мы занимаемся.