возглавили сеид Кул-Шариф и сибирский эмир Бибарс Растов.
Хан Шах-Али и московские воеводы ожидали казанцев на берегу реки Зэи, которую московиты звали Свиягой. Позади воевод возвышались крепкие дубовые стены крепости, на стенах замерли стрельцы, вооружённые пищалями. Мрачно взирали послы на мощные укрепления, на городок, полный воинов, мастеровых и священников. Чтобы взять эту крепость, окружённую со всех сторон водой, сила нужна была великая. Понимали теперь казанцы, отчего проживавшие в этих местах горные люди покорно пришли на поклон к русскому царю. Так и они теперь шли поклониться ему, и одна только цель владела ими: не посредством войны, а языком дипломатии вернуть прежнюю свободу ханству, снять непосильную блокаду. О том и начал вести свои речи казанский сеид.
Хан Шах-Али украдкой разглядывал Кул-Шарифа. Духовный наставник казанцев оказался моложе всех предшественников, в чёрной ухоженной бородке даже седины не видно. Был он высок, крепок, прям станом, величием и спокойствием веяло от фигуры сеида, облачённой в белоснежный чапан с глухим воротом. На голове небольшая чалма, белая ткань намотана ровно, тщательно. И лицом Кул-Шариф привлекателен: умные тёмные глаза, прямой нос, твёрдый подбородок, строгие губы красивой формы. Когда сеид заговорил, Шах-Али поймал себя на том, что не слушает его речей, а заворожённо наблюдает, как спокойно и уверенно двигаются эти губы. Как, должно быть, любят Кул-Шарифа женщины! Поймал себя на греховных мыслях и нахмурился, для него, обиженного природой с детства, чужая мужская красота всегда казалась возмездием за неведомые провинности. Словно сам Всевышний указывал ему: «Вот каков ты мог быть!» А сеид Кул-Шариф, покончив с обычными приветствиями, приступил к главному:
– Бьёт челом великому царю и князю Ивану вся Земля Казанская. И просит она забыть наши ссоры и обиды, снять свой гнев с казанцев. Позволил бы нам великий государь, как прежде, плавать по нашим рекам, торговать купцам и ни в чём нужду не терпеть. А также просим мы дать нам в ханы Шах-Али, зовём его на престол наш и клянёмся верными ему быть, а также государю великому Ивану.
Подмигнул Шах-Али главный воевода Ивангорода Семён Микулинский: «Вон, мол, смотри, пришли всё ж казанские басурмане на поклон. Хоть и горды, а спину и им пришлось переломить!» Касимовский хан на этот взгляд и безмолвный диалог вдруг озлился, подумал с внезапной обидой за всех мусульман: «Веселишься, воевода, празднуешь победу?! Аль позабыл, как сотни лет ездили твои князья кланяться в Великую Орду, как платили ясак нашим дедам и прадедам?!» Подумал и тут же испугался, опустил взгляд, как бы не разглядел Микулинский опасный блеск в его глазах, не разгадал мятежных мыслей.
Послам предложили пожить в крепости, дождаться ответа. Долго томить не стали, на следующий же день пригласили в дом главного воеводы, там и объявили свои условия. Заключали русские с казанцами перемирие на двадцать дней, а за это время долженствовало решить всей Земле Казанской исполнить ли условия Москвы или жить по-прежнему запертыми от всего света. Предъявили послам и условия, показавшиеся на первый взгляд нетяжкими, и цена за спасение целого народа казалась не такой неподъёмной. Следовало казанцам выдать казанскую ханум Сююмбику вместе с малолетним ханом Утямышем, а также крымских жён и детей. Вторым пунктом исполнения условий шло освобождение всего русского полона. При согласии казанцев предлагалось послать в Москву посольство для заключения мирного договора.
Чёрным стал тот солнечный день для казанской ханум. Помнила она до последней минуты своей жизни, как ступил в её покои сеид Кул-Шариф, а с ним улу-карачи Нур-Али Ширинский. И объявили они Сююмбике об условиях царя, и просили от имени народа подчиниться воле Москвы ради мира и спокойствия Казанского ханства. Поднялась им навстречу госпожа, уронив с плеч воздушное покрывало, лишь промолвила побелевшими губами:
– Когда?
Отвёл взгляд сеид, и эмир Нур-Али опустил глаза. Не знали они, что ответить свергнутой повелительнице. Как пожелают русские воеводы, тогда и отправят они с почётом свой знатный выкуп за мир и покой в Казани.
Ушли вельможи, а Сююмбика толкнула дверцу в комнатушку Оянэ. Здесь вместе с её верной нянькой уже второй день пряталась от посторонних глаз молодая женщина по имени Айнур. Невестка бека Тенгри-Кула поселилась у неё с того момента, как сам бек и его сын мурза Данияр под покровом ночи умчались в Ногаи к её отцу. Сююмбика послала с ними письмо, в котором слёзно просила отца о помощи. Весь день молились женщины за успех посланцев ханум, не знали они, смогут ли пробиться сквозь мощные заслоны и заставы двое мужчин. Мысль найти хоть какое-нибудь средство, чтобы послать письмо к отцу в Сарайчик, зрела в голове ханум уже давно. Весточку написала она заранее, ещё до бегства крымцев, в ней заклинала отца прислать на подмогу ногайское войско. Знала, какая великая сила таится в необъятных степях Мангытского юрта, только бы собрать их всех вместе, сплотить! Обещала казанская повелительница наградить всех ногайских мурзабеков щедрой платой из казны, только б помогли избавиться от блокады, сковывавшей ханство по рукам и ногам. А коли смогли бы ногайцы снести дерзкую крепость Ивангород, возвысившуюся на Казанской Земле, тогда осталось бы только призвать турецкого султана и крымского хана заступиться за своих верных вассалов, не отдать правоверных на поругание гяурам. Письмо было написано на одном дыхании, но отправить его не представлялось возможным. После поездки в аул Ахмеда и ночного разговора с прорицателем она отважилась действовать одна. Долго решала ханум, кому из своих многочисленных подданных можно доверить столь важное и смертельно опасное дело, и остановилась Сююмбика на беке Тенгри-Куле, не нашла она никого честней, преданней и отважней, чем ханский улу-илчи.
Давно не виделась с беком казанская госпожа, поначалу, чтобы не возбуждать ненужной ревности в сердце Сафа-Гирея, а после не было случая свидеться. Все дела, связанные с перепиской и посольствами, вёл диван, и Сююмбика в эти вопросы не вмешивалась.
И вот вызванный бек явился к повелительнице. Она помнила каждое мгновение этой встречи, глядела на Тенгри-Кула, и громко стучало непокорное сердце. Должно быть, не зря ревность обуревала хана Сафу, этого мужчину она смогла бы полюбить так же, как когда-то полюбила молодого Гирея. Но сердце не умеет любить двух мужчин одновременно, она уже отдала свои лучшие чувства супругу, теперь ушедшему в мир иной. Память о нём помогла ей потушить огонь в своём взгляде. Тенгри-Кул был, как всегда, вежлив и почтителен и выглядел вполне счастливым человеком. Они долго говорили, и бек рассказал о волшебных переменах, произошедших в его жизни. Затаив
