четыре дня, и место назначили в устье Казанки на границе спорной земли. Но ещё до курултая приказали отправить в Ивангород малолетнего хана Утямыша, его мать, двух сыновей оглана Кучука и сына оглана Ак-Мухаммада.
Сююмбика-ханум прощалась с дворцом. Она шествовала по переходам гарема, по Тронному залу, сидела, печальная, в покоях повелителя, где всё ещё так живо напоминало ей о муже. Здесь, в ханских покоях, куда она не пустила за собой никого: ни бесконечно плачущего Джафара, ни верную старую няньку, легла она навзничь, раскинув руки на шёлковом, расшитом золотым шитьём покрывале. Холодный шёлк успокаивал горевшие от слёз щёки, и она лежала так и думала о своём или вспоминала прошлое. В голове беспорядочным хороводом крутились мысли, а самая настойчивая была одна: «Где тумены отца? Почему до сих пор нет никаких известий от бека Тенгри-Кула?» Она понимала, не так уж много времени прошло и, если даже придут на помощь ногайцы, её, Сююмбики, здесь уже не будет. Но теплилась крохотным огоньком в груди надежда, ведь не должны её повезти сразу в Москву. Привезут воеводы своих пленников в крепость на Зэе, а сколько они там пробудут, одному Всевышнему известно. Для неё же сейчас каждый час задержки казался спасением, и не только для неё, для всего Казанского ханства. Слышала она, с чем вернулись послы из Ивангорода, Казань кипела возмущением! Разве можно, вынув сердце из груди, разорвать его пополам и заставить снова биться? Никогда не стать стране прежней, если пала она на колени, так и будет вечно кланяться. О! Тяжкие мысли, каким непосильным грузом ложатся они на сердце, которое и так кровью обливается. «Где же ты, отец?! Где же твои воины?!»
Казанские эмиры явились за ними на следующее утро. Свергнутая повелительница уже ждала их. Снова были на госпоже строгие одежды, скромные украшения, в руках сердоликовые чётки, на невысоком уборе укреплено тёмное покрывало. Пятилетнего сына Утямыша ханум держала за руку. Мальчик, одетый в тёплый казакин, с чёрной такьёй на голове гордо взирал на бывших своих подданных. Тайком дивились мурзы и карачи, как похож на покойного хана: тот же непреклонный серый взгляд, овал лица, губы. О Аллах! Только Ему, Всевышнему, известно, будь этот мальчик лет на пятнадцать старше, может и не пришлось бы вести сейчас унизительные переговоры с Москвой. Сююмбику с сыном повели вниз, а за ними шли Оянэ, Айнур, главный евнух Джафар-ага, прислужницы и гаремные аги. Шли все, чьи сердца закаменели от боли и слёз. Они шли провожать свою госпожу в последний путь по казанской земле.
На Ханском дворе знатных пленников ожидали эмир Костров, хаджи Али-Мерден и русский князь Пётр Серебряный. Князь Пётр провёл бессонную ночь. Сначала переписывали с дьяками всё добро, принадлежавшее ханум и маленькому Утямышу, затем перевозили всё это на струги, ожидавшие на реке. К утру добром доверху наполнили двенадцать струг. Дьяк Ходков мечтательно произнёс, взирая на это великолепие:
– А какова сама ханская казна, ежели только ханум таким огромным богатством владела?
– Молчи, дьяк, – сердито прошипел князь Серебряный. – Придёт время, и до казны доберёмся. Сокровища, слышал я, там несметные! А пока дай срок воеводам, и довершат они своё дело.
Теперь князь с нетерпением ожидал одного – скорей забрать казанскую царицу с сыном, да и отчалить к Ивангороду. Однако, как увидал князь Пётр печальную женщину, спускавшуюся под плач слуг с широких дворцовых ступеней, то ощутил внезапную жалость к царице. Он сошёл с коня и почтительно протянул руку Сююмбике, желая помочь ей взойти в кибитку. Но сверкнула ханум на Серебряного строгим взглядом и оборотилась к толпе эмиров и мурз. Среди вельмож, прячущих глаза и опускавших головы, нашла она Кул-Шарифа и только к нему обратилась, поклонившись:
– Позвольте, светлейший сеид, проститься мне с мужем моим.
Служитель Аллаха не вынес молящего блеска женских глаз, перевёл царскому слуга просьбу госпожи.
– Как же иначе, – отвечал князь. – И у нас, православных, так повелось, если уезжаешь в чужие края, попрощайся с могилами своих близких.
С Ханского двора процессия двинулась к возвышавшейся над крепостью остроконечной башне и белокаменному тюрбе, раскинувшемуся у её подножья.
Глава 25
Перед самым входом в усыпальницу князь Серебряный остановил Сююмбику. Он вынул из рукава помятый свиток со следами запёкшейся крови:
– Вижу, тешишь ты себя, царица, ненужными надеждами, не желаешь смириться с судьбой своей горькой. А она тебя давно настигла! Вот, возьми, это просил передать хан Шах-Али. Споймали, царица, твоих гонцов, не хотели они сдаваться, потому и нашли смертушку там же. А грамотку тебе возвращаем, будешь плакать на могиле мужа и об этом заодно поплачь.
Стиснула ханум крепко зубы, чтобы не забиться, не закричать перед слугой царя на радость и потеху его стрельцам. Отшатнулась она от своего тюремщика, кинула взор на застывшую неподалёку Айнур. По ледяному, неподвижному взгляду молодой женщины поняла Сююмбика, что увидела супруга Данияра окровавленный свиток и догадалась обо всём. Ни слова не говоря, шагнула ханум к Айнур, сжала в своей ладони её похолодевшую руку и повела за собой в усыпальницу. Не посмел вмешаться и отказать в этом князь Серебряный, отошёл в сторону. Он поглаживал стройную шею своего коня и поглядывал тревожно на всё увеличивавшуюся толпу казанских жителей.
Оказавшись в прохладном полумраке усыпальницы, Сююмбика почувствовала, что силы покинули её, и ноги ослабли. Упала она на колени перед беломраморным надгробием, под которым покоился её любимый супруг. Последние надежды, что жили в душе и давали силы, рассыпались в прах от нескольких слов князя-московита. Не придёт к ней на помощь отец, далеки дорогие сердцу ногайские степи, не узнают лихие джигиты Мангытского юрта, как ждала их помощи кыр карысы[150]. Забилась Сююмбика в горьком плаче:
– О! Мой господин! Муж мой, Сафа! Почему ты покинул нас так рано? Отчего оставил нас, сирот, на растерзание диким зверям? Отчего терпим мы теперь унижения и бесчестье от врагов наших? Один Всевышний знает, что ждёт твоего сына и вдову в далёкой Москве, может, пытки, смерть, а может и худшее из наказаний, если отберут у нас нашу веру!
Долго кричала и билась о холодные равнодушные камни свергнутая ханум. За её спиною на коленях стояла Айнур, молилась и падала ниц, ведя свой разговор с Аллахом. Она не плакала и не кричала, потухший взгляд не отрывался от измятого окровавленного свитка, упавшего к подножью надгробной плиты. Айнур совсем недавно прятала эту весточку ханум на груди любимого мужа Данияра, и сейчас помнила
