Волотьку ножом, некий убивец Пыха, а на самом деле хороший мужик Похабин, много лет шел рядом и даже, случалось, спасал Ивана от смерти! Как это понять?
Ткнулся лбом в заледеневшее окно. Прав, прав, трижды прав оказался сендушный старик-шептун! Всю жизнь он, Иван Крестинин, бывший секретный дьяк, ходил не там и не по своей воле!
Ужаснулся: да как так? Разве не из-под его ног рушились камни на краю бездны? Разве не он умирал от жажды в байдаре? Разве не он пересекал новую землю Камчатку из края в край, плыл на бусе на юг и ветром был возвращен обратно?
Вспомнил: не один шел. Шли рядом, а то впереди, чугунный тайный человек господин Чепесюк. И вор рыжий Похабин. И неукротимый маиор. И гренадер Семен Паламошный с его ложным провидческим даром. И монстр бывший якуцкий статистик дьяк-фантаст Тюнька. И нымылан Айга, сердешный друг, ругавшийся на глупого камчатского бога Кутху…
Много их было. А он не понимал.
Да и как такое понять? Обожгло сердце тоской.
Неужели чужую жизнь прожил?
Перевел взгляд на бумаги:
«…Померло на пакетботе служителей – матроз Иван Емельянов, канонир Илья Дергачев, сибирский солдат Василий Попков, да при выходе с бота на берег умер матроз Селиверст Тараканов.
…От морозу кругом судна и на судне такелаж весь обмерз льдом. На берегу при свозе с пакетбота умер сибирский солдат Сава Степанов.
…Оставался на борту с семнадцатью людьми, в большинстве тяжело больными, и с пятью мертвецами.
…Людей в таком бедственном состоянии приневолить к какой-либо команде было вовсе не безопасно…»
Неужто это и есть настоящая жизнь?
Обожгло сердце. Больше не мог смотреть ни в ночное, темное окно, ни в казенные бумаги. Прямо изнемог в тоске. Умирал от ужаса и отчаянья.
Крикнул:
– Похабин!
Явилось из тьмы помятое лицо рыжего неодетого Похабина (опять напился, скотина), глянуло на Крестинина, и показалось вдруг, что это не рыжий хороший мужик преданно и с любовью смотрит, а сам нечестивый есаул Козырь, беспутный мерзкий монах брат Игнатий.
– Чего, барин?
Запустил с гневом башмаком.
Как скажешь такому преданному, что он вор?
Он ведь даже и не догадывается, что барин давным-давно знает, чьими ножами был зарезан на Камчатке государев прикащик Волотька Атласов и кто такой был на Камчатке Пыха. Крикнул в тоске: «Дурак! Водки!»
5
И стал он пить.
Историческая справка
Будто предчувствуя бурную волну бесчисленных русских промышленных людей, исследователей и темных авантюристов, сёгунат Токугавы еще в 1638 году закрыл для иностранцев вход в Японию. Только немногие голландские и китайские купцы в виде исключения могли торговать на маленьком островке Дэсима, лежащем в бухте Нагасаки.
Носорукий
Глава I
Стрела в снегу
Наказная память воеводы якутского Василия Никитича Пушкина казакам, отправляющимся на реку Большую собачью
Лета 7155-го в 5-й день по государеву, цареву и великого князя Алексея Михайловича всеа Русии указу, також по приказу воевод Василия Никитича Пушкина да Кирила Осиповича Супонева да диака Петра Стеншина наказная память сыну боярскому Вторко Катаеву да служилому человеку кормщику Гераське Цандину со товарыщи дана.
Итить ему, сыну боярскому Вторко Катаеву, из Якуцкого острога до Большой собачьей реки. И там, место выбрав, ставить с великим радением дальнее зимовье для розыску и приводу под государеву высокую руку тамошних юкагирех неясашных, род рожи писаные. И жить в том острожке с великим бережением, блядни не разводить, в день и в ночь в воротах караулы ставить, чтоб рожи писаные, пришед, дурна никакова не сделали. А сыну боярскому Вторко Катаеву искать по сендушным землицам зверя большого носорукого, в котором месте пристойнее и где доведетца.
И буде сыщетца и обьявитца тот зверь, имать зверя.
А поставив зимовье и зверя сыскав, тотчас нарошно от себя отпустить человека в Якуцкий острог, ково доведется. А с ним про все доподлинно отписать: в которую он, сын боярский Вторко Катаев, землицу пришел, и кто у него вож, и сколько людей служилых и промышленных, и какие в той новой землице людишки, и много ли их, и почему всякие их родимцы не платят государеву ясаку?
А получив весть от сына боярского, служилому человеку кормщику Гераське Цандину со товарыщи брать большой коч или в каких судах мочно поднятца на Большую собачью. В том коче или на тех судах ехать до зимовья, поставленного сыном боярским. Попутно смотреть, какие у тое реки берега, и есть ли на них какие выметы, и есть ли какие угожие места и лес, который бы к судовому и ко всякому другому делу пригодился? Или горы, да буде горы? И какие горы: каменные ли, высокие ли? И какова в тое реке вода, и мечет ли из себя на берег какой зверь?
А сыскав зимовье, поставленное сыном боярским Вторко Катаевым, служилому человеку кормщику Гераське Цандину взять на коч людишек и зверя носорукого, у него рука на носу, и коч проводить в Якуцк незамедлительно и с великим бережением.
И того им, сыну боярскому Вторко Катаеву и служилому человеку кормщику Гераське Цандину, смотреть и беречь накрепко, чтоб на зимовье и на судах пива и браги и воровства не было, и зернью бы служилые люди не играли и государева жалованья, и казенных пищалей, и казенного платья с себя не проигрывали. И самим напрасно налоги не чинить и для своей бездельной корысти ни в чем к служилым и к промышленным людям не приметыватца, и всяких кругов, и бунтов, и особинных одиначеств нигде не заводить, чтобы ни в чем от тех шаткостей порухи государеву делу не было.
А буде они, сын боярский Вторко Катаев да служилый человек кормщик Гераська Цандин, учнут делать по изменничью, и зверя того, у коего рука на носу, не сыщут и не доставят в Якуцк в добром здравии, быть им обоим по государеву указу в жестоком наказании без пощады.
Ущелья, лед на перевалах, замороженные леса.
Казаки шли и шли, верста за верстой, теряли счет пройденному.
Были ущелья, где по стенам нависало снегу так, что боялись говорить даже шепотом. Большое преступление говорить громко в таких страшных местах, даже собак кликать. Бежали молча, подталкивая олешков, придерживая собак. Были перевалы, где уже сил недоставало, – все равно шли. А где, например, выпадал такой снег, что собачью ногу напрочь отнимало.
Людей ни разу не встретили.
Не встретили и животных – наверное, навсегда ушли.
А все равно Христофор Шохин, вожатый, опытный проводник, вож, как называли его, нанятый сыном боярским Вторко Катаевым в Илимском остроге, вел казаков уверенно, будто случалось ему
