Кэти смотрела куда-то вниз и в сторону – она была страшно бледна. Мое сердце било в грудину, как в барабан. Я посмотрел на Дэвигана и его трофей:
– Это вонючий корень фенхеля, дубина! Почему бы тебе его не съесть?
Но Дэвигана ничем нельзя было прошибить. Он болтался возле нас весь день, и, когда я, не выдержав, ушел, он все еще оставался рядом с Кэти.
Можете себе представить мое состояние, когда я размашисто шагал к дому по Крейг-Кресент. Внезапно на углу из боковой двери в приемную врача вышел доктор Эннис – в руках у него были составная удочка на лосося и острога.
– Как сегодня крыжовник? – громко спросил он.
Я не был уверен, что смогу ответить что-то вразумительное, поэтому просто изобразил хилую улыбку.
Он пристально посмотрел на меня:
– Хочешь половить рыбу?
Я понял, что этот добродушный старый распутник посочувствовал мне, явно чем-то расстроенному. Чтобы не упасть в собственных глазах, я должен был бы отказаться от его приглашения. Но я нуждался в общении, и мне нравилось ловить рыбу. До того как отец заболел, я часто рыбачил вместе с ним.
Мы сели в старый черный «форд». Доктор Эннис вел машину молча и, как и следовало ожидать, на дикой скорости. Вскоре мы были уже у Моллоха, на дальнем конце озера, где у доктора была лодка, и до самого вечера я греб, изгоняя из себя вместе с по́том плотское желание, тогда как он забрасывал удочку в разных бухтах по пути. Казалось, что это пустая затея, но только начало смеркаться, как он сменил свою блесну на большую зулу[750] и с первым броском поймал рыбу. Десять минут спустя я ударил ее острогой и перетащил в лодку – прекрасного проходного лосося.
– Здесь добрых двенадцать фунтов! – загоготал доктор. – Ты мне здорово помог, парень. И на веслах был молодцом. Заслуживаешь хорошего глотка.
Мы причалили к берегу, заперли лодку на замок, поднялись по гальке в бар «Блэамор армс», где доктор с изрядной долей хвастовства показал наш улов и заказал себе двойного «Джона Дюара».
– А ты что будешь, Лоуренс?
– Пиво, – сказал я твердо. Я бы предпочел скорее умереть, чем попросить лимонада.
Он посмеялся:
– Будешь отличным студентом-медиком. Налейте-ка ему мягкого с горчинкой.
Примерно один час и три двойных виски спустя Эннис окунулся в теплую темную ночь, погремел коробкой передач, и мы покатили в Ливенфорд. После второй не такой уж мягкой порции эля мне стало славно, и доктор пребывал в самом добром настрое. Ему нравилось внимание окружающих, и в баре он выдал местной публике весь свой репертуар полуприличных шотландских историй. Он продолжал похохатывать, покашливать и покряхтывать. Внезапно он сказал:
– Кэрролл, дружище, ты мне близок, как никто. Скажи, что там за дела, по-твоему, между моим сыном и этой девицей Консидайн? Это же у них началось еще с чертовых пеленок.
– Ну, сэр… – поосторожничал я. – Думаю, что они очень любят друг друга.
– Ты хочешь сказать, что они влюбленные? В их возрасте?
– Они, конечно, намерены жениться, когда станут чуть старше.
– Боже правый! Но чем они занимаются там в лесах, что у них там за шуры-муры? – Когда он волновался, то переходил на язык простолюдинов.
– Ничего такого, сэр. Абсолютно ничего.
– Здравствуй, жопа, новый год! – взорвался он. – Они должны же что-то сделать.
– Они собирают цветы, сэр.
– Боже правый! – Он помолчал. Затем выдал: – Послушай, парень. Эта девица истекает сексом, как айрширская корова молоком на ферме Маккея. Ты хочешь сказать, что там, в этом Лонгкрагсе, где больше ни души, Фрэнк не занимается с ней… сам знаешь чем?
– Клянусь вам, что нет. Я знаю Фрэнка. Он порядочный. Абсолютно порядочный. – С двумя пинтами лучшего пива «Теннентс» внутри я чувствовал себя благородным, вставшим на защиту лучшего друга. – Он на меня так влияет, что я и сам становлюсь порядочным. Он не способен ни на что подобное!
– О господи! – Доктор издал какой-то стон. – Ты имеешь в виду, что он даже не пытается ее пощекотать?
– Положительно нет, сэр. Готов поклясться.
Он снова помолчал, потом пробормотал про себя:
– Но собирать цветы… Ну и фикус.
Мы приближались к огням Ливенфорда, и, когда выехали на Крейг-Кресент, он снова заговорил:
– Заглянем на кухню – отдам тебе твою половину лосося.
– О, я не могу, доктор.
Несмотря на мои протесты, он настоял на своем, вручив мне лучшую, хвостовую половину, которая вызвала у моей бабушки такие сильные эмоции, что она даже не спросила, чем это от меня пахнет. Я удержался от того, чтобы передать ей последнее ехидное замечание доктора: «Полагаю, его лучше подать под соусом Бэннокберн».
Прежде чем лечь спать, я произнес несколько дополнительных молитв, с благодарностью отметив свое избавление от проклятия Адама. Но за всю ночь я спал едва ли один час.
Глава третья
В швейцарских горах светает рано, а утром 7 октября, хотя мне это было не по нутру, я проснулся с жаворонками, чтобы провести в палате быстрый осмотр больных. У нас было только пять пациентов, но ничего серьезного: двоих я оставил для наблюдения после плеврита, у одного был брыжеечный лимфаденит, еще у одного – синовит коленного сустава, так называемая белая опухоль[751] (оба этих случая определенно вызваны туберкулезом бычьего типа) и, наконец, горб на ранней стадии болезни Потта[752], который я уже загипсовал. К половине восьмого я все закончил, и после завтрака и консультации с Хозяйкой, которую я умело проинструктировал и которая, к моему удивлению, была довольно заинтригована перспективой прибытия новых пациентов, я отправился в Цюрих на легковом «опель-универсале» лечебницы. Но зачем так рано, Кэрролл? Зачем такая неприличная спешка? Ведь тебе надлежит встретить и приветствовать дорогих паломников не раньше половины пятого. Может быть, все дело в телефонном разговоре вчера вечером, когда добрая Хозяйка удалилась к себе, и в том, что опять у тебя на первом месте удовольствие, а на втором – бизнес?
Поначалу горная дорога – крутая, извилистая и узкая, но за деревней Енац она спускается в долину Кур. В этот час, за исключением нескольких сельских фургонов, другого транспорта, задержавшего бы меня, не было. Я довольно быстро, в самом начале двенадцатого, добрался до Цюриха и покатил по Тильштрассе в поисках места для парковки.
У Цюриха репутация города подпольных миллионеров. Я ничего не имею против миллионеров, так как никогда их не встречал, и мне нравился этот прекрасный, богатый город, господствующий над широкой рекой и Цюрихским озером с достоинством заслуженного государственного деятеля, – город, где не бывает толп зевак-туристов, поскольку большинство иностранцев приезжают сюда просто для того, чтобы пообщаться со своими деньгами. Прогулка по Банхофштрассе, где я зашел в магазин «Гридер», чтобы купить пару галстуков, привела меня к «Baur au Lac»[753] почти что в полдень. Я прошел в сад и заказал сухой мартини. Его тут же принесли, крепкий и действительно сухой, с тонким завитком аккуратно срезанной лимонной корочки – лишнее подтверждение моего беспристрастного мнения, что этот превосходный отель достоин своих пяти звезд. Естественно, это дорого, но теперь, когда у меня был какой-никакой заработок, мне нравилось спускать его, тем более что мои визиты были нечастыми, а поскольку Лотта любила, чтобы все было «де-люкс», я тратился здесь, чтобы побаловать ее.
В тот же момент она и появилась, с непокрытой головой, улыбающаяся, весьма привлекательная – в простом, но нарядном бежевом костюме, который точно подходил к ее волосам соломенного цвета. Я должен объяснить, что Лотта – шведка, со всей белокуростью, присущей ее соотечественникам, то есть не типичная, изящная, условная блондинка, но крупная, веселая, весьма красивая девушка атлетического сложения, как у чемпионки по метанию диска, и с беспечными медовыми глазами, которые, кажется, всегда смеются. Конечно, она не дискоболка. Она – бывшая стюардесса, которую направили в Цюрих администратором на большую Скандинавскую линию чартерных авиарейсов «Aktiebolaget Svenska örnflyg», и мы, оба использующие эти чартеры, подхватили друг друга в баре аэропорта около четырех месяцев назад, когда я отправлял группу мальчиков в Бирмингем. С тех пор я увлекся Лоттой, и, если бы не одно «но», я бы от нее с ума сходил. Как обычно, я воодушевился, когда она села и скрестила ноги под короткой юбкой. Но рядом уже стоял официант.
