Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

иметь в виду, что мир, который рисуют нам наши чувства – этот кабинет, моя лаборатория, а наше восприятие времени – шаткая конструкция, которую мозг создает, чтобы мы могли выжить и продолжить род. Мы видим весьма условную картину: просто туристический путеводитель по незнакомому городу. Захваченное нами визуальное пространство не совпадает с внешним миром. Тени намного глубже, чем нам представляется: мозг смягчает резкие контрасты, чтобы облегчить нам анализ, иначе мир выглядел бы полосатым, как зебра.

Сознание – рискованная ставка, которую ЦНС делает на свое существование, артефакт, позволяющий ей управляться с внешней и внутренней средой. На самом деле мы начинаем подозревать, что само время – примитивный психологический конструкт, унаследованный нами из далекого прошлого вместе с аппендиксом и мизинцем. Но мы целиком захвачены этой архаичной структурой, в которой минуты и часы тащатся друг за другом подобно процессии слепцов. Когда мы овладеем более совершенным представлением – в котором, скажем, время будет восприниматься одномоментно, – мы вступим на порог более обширной мысленной вселенной…

Почему умирающим кажется, что они плывут по тоннелю? В предсмертном состоянии различные мозговые центры, создающие цельную картину мира, начинают распадаться. Мозг сканирует дефрагментирующееся поле зрения и создает из последних клеточных колец тоннель, в котором отчаянно хочет видеть путь к спасению. Мозг до самого конца пытается любой ценой рационализировать реальность. Не важно, недостает нам сенсорной информации или ее переизбыток – мозг строит из нее конструкции, которые должны объяснить мир. Отсюда проистекают не только предсмертные видения, но и наши представления о небесах и аде…»

Все были заинтригованы, но Би-би-си отказался купить сериал.

«Доктор Сазерленд, – возразил директор научных программ, – ваше описание умирающего мозга слишком напоминает Би-би-си».

– Дик, у меня часы встали.

– Дай-ка взгляну? Нет, сейчас без четверти четыре.

– Но должно быть уже гораздо позже!

Я уставился на застывшую секундную стрелку и попробовал завести часы. Пальцы похолодели и казались чуткими, как у ювелира, но мне вдруг померещилось, что они чужие. Минутная стрелка задвигалась и снова застыла. Густой рубиновый свет залил сад, словно солнце накалилось докрасна. Я подался вперед, чуть не выпав из кресла, и уставился в яркое небо цвета цианида.

– Сядь ровно и расслабься, – велел из-за спины Дик и ободряюще похлопал меня по плечу. – Поначалу будет некоторое раздражение сетчатки.

– Дик, я выпадаю из времени.

– Только сейчас заметил? Посмотри на сад, обрати внимание, как воспринимаешь цвета – они наверняка съезжают по спектру.

Я оттолкнул его руку и задумался, не ведет ли он со мной очередную хитрую игру. Дик не терпел конкурентов и всегда завидовал мне из-за Мириам и китайского прошлого. Этот хитрый взгляд помнился мне по его кембриджскому кабинету – взгляд рыбака, подцепившего невиданную рыбу и приготовившегося подхватить ее сачком.

Катушки магнитофона крутились, но я заметил, что вращаются они навстречу друг другу. Я решил, что это особенность антикварной аппаратуры Би-би-си, и стал ждать, когда пленка скрутится петлей. Черный пластиковый чехол отделился от рамы, но я не успел предупредить Дика – он отошел от меня к камере.

Цвета отделялись от поверхностей. Летний воздух стал прозрачной призмой, а на серой нестриженой траве слоями лежал изумруд. Гигантские русские подсолнечники, которые я вырастил для Элис с Люси, нацепили золотые короны, увлекавшие их в небо. Рубиновая дымка пропитала листву вишен. Алая краска на машинке Люси отделилась от помятого металла: искусный маляр раскрасил воздух, а мне хотелось прижать краску к ржавой скорлупе.

Неприбранный сад засветился химическими красками. Яблоня и домик на дереве сложились в собор в форме шале с витражным окном, в котором сломанные игрушки оказались заключенными каждая в свой ореол. Драконы на китайском ковре у меня под ногами, шершавая кора грушевого дерева под окном и инициалы Генри на ней, пропитанные креозотом панели ограды испускали заключенный в них свет. Зеленая дымка над каждым листом и стеблем, алый цвет машинки Люси превратились в осязаемую кожуру, под которой скрывались, ожидая разоблачения, настоящие листья и машинка. Богатый спектр солнечного света яркими флажками отмечал уникальность каждого камешка и прутика. Преломленные в призме своего истинного я, листья и цветы стали светящимися окошками в праздничном календаре природы.

– Джим, посмотри в камеру…

Дик сидел в кресле рядом со мной и держал магнитофон на коленях. Катушки вращались в разные стороны, но лента не путалась. Когда сияние сада усилилось, меня поразила удивительная яркость его волос: гримерша в студии перестаралась, водрузив на Дика парик из медного флиса длиной до плеч. Свет сочился сквозь волокна, и мне захотелось предупредить Дика, что у него на щеках сейчас видны каждый прыщик и веснушка. Кровь бежала по расширенным капиллярам, превращая его лицо и руки в огненные карты.

Мне стало душно в мельтешащей комнате. Я встал и вышел в сад, прошелся, утопая ногами в электрическом свечении травы. Камни декоративной горки сияли, как драгоценности в бархате витрины, а земля цветочных клумб была теплой от тления компоста, дарящего жизнь самому себе.

Мои руки и ноги облачились в свет, в перламутровые ножны, сложившиеся в парадные доспехи. Я опустил глаза на простой камень, отмечавший могилку кролика, любимца Генри, ожидая, что зверек вновь сложится из костей и заскачет по светящейся траве. В этой грезе наяву время и пространство уже не навязывали своего присутствия. Мир собирался в новом порядке, временна́я последовательность, как и обещал Дик, сменялась одномоментностью, в которой живые счастливо сосуществовали с мертвыми, одушевленное с неодушевленным. Я ждал, что среди деревьев появится Мириам, снова пройдет по саду, в котором Элис с Люси встретятся со своими маленькими двойниками, а сам я – с тем молодым мужем, которым был когда-то. Я оглянулся на дом, но Дик пропал, а камера стояла на треноге у моего пустого кресла. Дорога пролегала через долину света к реке, и я решил, что Дик ушел за детьми, чтобы позвать к новым друзьями, дожидающимися их дома.

Я пошел по тропинке вокруг дома. Серебряная обертка моей машины плавала над дорожкой воздушным шариком на привязи. Появились соседи со стариком-ретривером – его шерсть и поседевшая морда светились, как львиная шкура. Передо мной лежал Шеппертон – город матадоров и их жен, одетых в свет. По главной улице потоком шли машины в ярких аурах. Над рекой повис вертолет, лопасти винта бросали серебряные дротики в высокие вязы.

Я перешел через дорогу у военного мемориала и углубился в парк у реки. Вдали, под ивами, мои дети играли с шариками, купленными в кондитерском магазине. Между их ладонями парили шары цветного воздуха. За