подумала Мария. – Может быть, надо остановиться, устроить какой-нибудь навес. Может быть, так будет безопаснее. Может быть…»
Ее вдруг качнуло влево, лошадь оступилась, попав обеими правыми ногами в трясину, издала отчаянное ржание, и все остальные остановились.
– Что случилось? – прокричал Мейтленд.
Лошадь, пытаясь выбраться, билась в болоте. Мария свалилась в ледяную липкую грязь, в заросли ежевики. Нога ее сразу ушла в топь, она не ощутила дна, инстинктивно вцепилась в седло и повисла на нем. Лошадь почти плавала в тине.
– Королева! – завопил проводник. – Стойте! Помогите!
Он бросился к ней, в смятении размахивая факелом. Лошадь заржала и принялась яростно молотить копытами, взбивая вязкую, слизистую воду.
– Взбирайтесь в седло, ложитесь на круп! – крикнул лорд Джеймс. – Держитесь левей, там безопасно. Давайте!
Мария подтягивалась, но тяжелые намокшие юбки тянули вниз. Держась одной рукой за седло, она протянула другую брату. Он дернул с такой силой, что ей показалось, будто рука сейчас оторвется, и она всем телом рухнула на него.
– Ну-ну… – успокаивал проводник лошадь Марии, ловя поводья, – тише, тише.
Животное мало-помалу перестало биться, и он осторожно повел его к сухому месту, где копыта наконец обрели опору, и лошадь, с громким чавкающим звуком разорвав гниющую ряску и застоявшуюся воду, выбралась из трясины.
Мария, трясясь от холода, настаивала, что снова поедет на ней, вместо того чтобы обменяться лошадьми с кем-нибудь из мужчин. И в течение следующих четырех часов она ковыляла вперед, настолько усталая и обессилевшая, что позже ничего не могла вспомнить, кроме холода, тишины, нестихающего дождя и отблесков единственного факела, указывающего путь.
Они вернулись в дом в Джедбурге после полуночи, но Мария не сознавала этого. Она стучала зубами, и ее пришлось внести в дом. Мадам Ралле, стаскивая с нее промокшие одежды, обнаружила, что тело холодней платья.
Тепло – в постель положили горячие, завернутые в ткань кирпичи, в комнате разожгли огонь, на кровать навалили меха – не смогло вернуть ее к жизни. Она не открывала глаза, впала в бред, не могла ни говорить, ни слышать. Отказали сперва ноги, потом руки.
– Она умирает! – в панике закричал Бургуэн.
– От падения в болото? – недоверчиво уточнил лорд Джеймс.
– Здоровые двадцатитрехлетние женщины беспричинно не теряют сознания и не умирают! – твердил Мейтленд.
– Именно это произошло с ее отцом, королем, после Солуэй-Мосс, а ему едва стукнуло тридцать, – напомнил врач. – У королей другая кровь. После душевного потрясения организм может погибнуть.
– Ба! Что за душевное потрясение! – хмыкнул лорд Джеймс. – Со мной никогда не бывало ничего подобного.
– Ваша кровь только наполовину королевская, – многозначительно заметил врач.
– Она умирает! – тревожно воскликнула мадам Ралле. – Пожалуйста, пошлите за исповедником!
Откуда-то издалека Мария услышала мягкий голос отца Мамро, просившего ее облегчить совесть от прегрешений, чтобы войти в рай. Но она не могла говорить.
«И как я могу признаться в грехе, которого еще не совершила, но который реальнее всех прочих?»
– Покайтесь! – упрашивал он ее.
Но она не могла.
– Ноги холодеют! – прокричал Бургуэн, и Мария была тронута прозвучавшей в его голосе болью.
«Он любит меня», – с благодарностью подумала она.
Однако все это не имело значения; Мария чувствовала, как ее уносит все дальше от них, но испытывала лишь одно – глубокую грусть от расставания с Босуэллом, а потом и она растаяла, как нечто мелкое и незначительное. Бездна, в которую погружалась Мария, была столь глубокой и притягательной, что могла поглотить все вокруг.
И вдруг она увидела со стороны себя, лежащую в постели, Бургуэна, быстро сдергивающего с нее покрывала и обматывающего ее руки и ноги чем-то белым, пока она не стала похожа на привидение. Помощник врача смазывал ее горячим маслом, и она видела, как оно блестит в чашке. Это казалось забавным. Теперь Бургуэн проворно похлопывал и растирал ей ноги, но она ничего не чувствовала. Ее не было там, в том причудливо замотанном слабом теле.
Она видела, как мадам Ралле с искаженным от горя лицом открывает окна, чтобы душа ее могла отлететь. А ее неумолимо затягивало куда-то.
Мейтленд в непритворном ужасе заламывал руки. А лорд Джеймс? Он сидел в дальнем конце комнаты, склонив голову над столом, и что-то писал. Видно было плохо. Она приблизилась, паря прямо над ним. Маленький секретер был открыт.
Он что, перебирает ее драгоценнности?
Она умерла и он вот так отозвался на это?
Ее охватил гнев, и губы вдруг шевельнулись. Бургуэн влил в рот вино, оно омочило пересохшие губы. Она захлебнулась, ей вдруг стало ужасно плохо, и ее вырвало на одеяла и на пол.
Рвота заполнила рот, она ощутила ее вкус, и ее снова стошнило. Она кашляла, задыхалась, ее раздирала боль, такая же, что когда-то уже терзала тело.
– Она жива! – закричал Бургуэн, и Мария услышала, как из-за столика с драгоценностями вышел лорд Джеймс и наклонился над ней.
– Да, – холодно произнес он. – Я думаю, королева будет жить. Возблагодарим Господа!
Глава 37
Четыре дня Мария пролежала в постели в верхней комнате дома-крепости Керров, всеми силами стремясь к выздоровлению. Она послушно глотала жидкие кашицы, которыми кормил ее с ложечки Бургуэн, потом на смену пришли каши погуще, потом хлебные пудинги на яйцах и, наконец, тушеное мясо цыпленка. Она была в силах подниматься с кровати и есть, сидя за маленьким столиком, но потом приходилось ложиться опять.
А когда Мария ложилась, ее начинали терзать ужасные мысли. Она старается выздороветь, но для чего? Для Дарнли? Он даже не пожелал председательствовать на суде, хоть так жаждал титула короля. И теперь он неизвестно где, охотится с соколами на западе Шотландии. Может быть, ему даже не сообщили о ее болезни? Какое ему дело до этого?
Размышляя о нем и о своей чудовищной глупости, что толкнула ее с ним связаться, она переживала яростные приступы злости и боли.
«Все же теперь есть ребенок, – напоминала она себе. – Мой долг был произвести наследника, вернейшего наследника нашего трона, а потом, может быть, и английского, и я это сделала.
Если бы трудность была лишь в неудачном браке, в браке, который уже перестал быть браком, я бы стерпела. Это королевский долг. Но тут нечто большее… эта мука с Босуэллом.
Я заболела, когда осознала, что исполнение величайшего моего желания сулит мне погибель. Что, если я выпью любовный напиток, который, несомненно, вернет меня к жизни, это будет изменой самой себе, той, какой я была прежде.
О, несчастная, жалкая королева!» – молча восклицала она.
Листья, кружась, падали, лениво вертелись желтенькими колесиками, и в этот день в Джедбург
