и не смогло обрести покоя.
Опасаясь актов тайной тирании со стороны тех, в чьи руки Вы меня передали, я умоляю не разрешать казнить меня тайно без Вашего ведома, и не из боязни боли, которую я готова вытерпеть, а по причине тех слухов, которые они будут распространять после моей смерти. Поэтому я хочу, чтобы мои слуги были свидетелями моей кончины, моей веры в Спасителя и моей преданности делу церкви. Я требую этого от Вас во имя Иисуса Христа, в знак уважения к нашей родственной близости, ради Вашего и моего прадеда Генриха VII, которого мы обе чтим и от которого мы обе происходим».
Рука Марии дрожала. Ей была ненавистна сама мысль о том, что Елизавета будет держать это письмо в руках. Но она прекрасно сознавала, что весьма сожалела бы, если бы Елизавета никогда так и не увидела бы этого письма. И Мария продолжала писать:
«Я молю Бога о милости и справедливости, о том, чтобы на Вас снизошел Святой Дух и чтобы Вы милостиво разрешили мне почить в бозе, что я и пытаюсь сделать, простив мою смерть всем тем, кто либо был причиной ее, либо содействовал ей; я буду молиться об этом до самого конца.
Не обвиняйте меня в самонадеянности, если я, покидая этот мир и готовясь перейти в иной, лучший мир, скажу Вам, что у Вас будет один день на оценку содеянного Вами, хотя Вы можете сделать это точно так же, как и Ваши предшественники, а также обращаю Ваше внимание на то, что моя кровь и страдания моей страны надолго сохранятся в памяти, из чего следует, что с самого начала своего сознательного существования мы должны настроиться в своих мыслях на то, что мирские дела – ничто перед вечностью.
Ваша сестра (по недоразумению) и пленница
Мария, королева».
Итак, дело сделано. Мария сложила пополам лист бумаги и встала. В висках у нее стучало. Она исписала так много страниц! Свеча возле ее маленького алтаря все еще продолжала гореть. Слабый желтый свет освещал нарисованное на деревянной доске лицо Богородицы, которая стала главным объектом молитвы после того, как распятие из слоновой кости было снято и закреплено на стене в том месте, где полагалось бы быть королевскому балдахину. Когда Паулет неохотно признал, что он не имел права снимать балдахин, Мария заверила его, что предпочитает видеть здесь распятие.
Теперь, став на колени перед образом Богородицы, она закрыла глаза и почувствовала, что после окончания всех дел в ее душе разливается покой. Она удивилась и попыталась представить себе, что бы она почувствовала, если бы получила известие о смертном приговоре раньше, когда кровь еще бурлила в ее жилах, а сама она была полна помыслов о земных радостях.
В те годы она ни за что бы не отреклась от жизни добровольно, будь то во Франции, где она думала только о своей красоте; или в Шотландии, где ее гордости и королевским правам был брошен вызов, а позднее благодаря проявленной ею храбрости была преодолена опасность государственой измены; или в объятиях Босуэлла, когда любовь и желания сжигали ее и заставляли бурно радоваться всем проявлениям земного бытия… Сначала жизнь для нее была просто садом, потом – ареной, а позднее – альковом утех и удовольствий, и она испила все эти чаши до самого дна. Теперь всего этого больше не было; она больше никогда не вкусит от плодов земных.
Каким-то непостижимо-таинственным образом ей на ум пришли латинские слова, которые она должна была записать, – эти слова будто давались ей свыше. Она встала и вернулась к письменному столу.
О Господи,
Я верила в Тебя.
О Иисусе,
Теперь освободи меня!
В жестоких оковах
Испытывая сильную боль,
Ждала я Твоего прихода.
Сейчас, слабея,
В горестях,
Я на коленях,
Умоляю Тебя:
Дай мне свободу.
– Свободу, свободу… она избавит меня от оков, – шептала она в тихой комнате.
Кругом тишина, все спокойно. Было уже за полночь. «Сегодня восьмое декабря, – думала она. – День моего рождения. Мой сорок четвертый и последний день рождения на этом свете. Возможность сознавать этот факт – большая ценность».
На следующее утро Мария послала за Балтазаром. Сгорбленный старик с трудом шел по комнате, еле передвигая ноги по каменному полу.
– Друг мой, – сказала Мария, – сегодня день моего рождения, и я, как и в прошлые годы, хочу еще раз воспользоваться вашим талантом.
Глаза Балтазара были красными от слез. Он взглянул на Марию и кивнул. Она поняла, что он проплакал всю ночь.
– Ты шил мне платье для первого причастия, а также подвенечное платье, когда я выходила замуж за Франциска. Ты также сшил мне платье, в котором я присутствовала на церемонии крещения Якова. Как ты думаешь, сможешь ли ты сшить для меня самое роскошное платье?
Он покачал головой:
– Я плохо вижу, мои руки трясутся, я не смогу ровно разрезать ткань.
– Но эту работу смогут выполнить другие. Я лишь хочу, чтобы ты придумал фасон. Ты еще в состоянии представлять себе мысленно платье в законченном виде?
– Да. И даже лучше, чем прежде.
– Тогда представь себе следующее: я хочу платье, в котором я стану бессмертной. Платье, в котором я перейду из земной жизни в вечность. Можешь ли ты представить себе такое платье?
– Да, мадам. – Он вытер глаза. – Мысленно я его вижу.
– А как оно выглядит?
– Красное платье, темно-красное. Цвет мученичества. Низкий вырез и длинная юбка. Да, я вижу его.
– Тогда, мой верный слуга, за работу! И никому не говори, кроме своих помощниц. Пусть это будет наш секрет, пока не наступит мой последний час.
Балтазар закрыл лицо руками и заплакал.
– Не надо, друг мой, – сказала Мария, – я ухожу с радостью; я всегда радовалась, когда шла на свои свадьбы или на другие торжества, но те чувства были лишь бледной тенью той радости, которая переполняет меня сейчас. Скажу тебе по секрету: вечность уже коснулась меня и зовет к себе, а снизошедшие на меня блаженство и покой описать просто невозможно.
Наступил и прошел сорок четвертый день рождения Марии. Наступили и прошли скучные рождественские праздники. Все, кроме Марии, находились в удрученном состоянии и с трудом выполняли свои повседневные обязанности, за исключением нескольких человек, кипевших яростью. И лишь одна Мария, казалось, отстранилась от всего земного, забыв, что такое холод, темнота, сырость, не внимая никаким слухам,
