целовал пряди, лаская их так, словно они обладали чувствительностью. Она ложилась на спину, свешивала голову с кровати, демонстрируя нежный изгиб длинной шеи с прозрачной алебастровой кожей, и он видел, как под ней пульсирует кровь. Тело ее было стройным, изящным и при особом освещении казалось ожившей статуей.
– Ты – богиня, которой назвал тебя Ронсар, – бормотал он, – только, надеюсь, он видел тебя такою лишь в своем поэтическом воображении.
Она рассмеялась.
– В те времена я всегда была укутана в белое.
– Ты и сейчас укутана в белое, в свою великолепную кожу.
Он, казалось, отбросил все запреты, вместе со своими моральными принципами.
Но провести вместе долгое время, чтобы насытиться, никак не удавалось; встречи устраивать было трудно, постоянно приходилось оставаться настороже, за ними непрестанно наблюдали. И пребывание вместе в настоящей постели, в комнате с камином, оказывалось редким и долгожданным подарком.
И все время надо было ублажать леди Босуэлл, леди Босуэлл, задававшую вопросы, леди Босуэлл, начинавшую тревожиться и желавшую поскорее уехать.
На Рождество Мария собрала всех оставшихся лордов – лорда Джеймса, Мейтленда, Аргайла, Хантли и Эрскина. Она развернула свиток с прощением изгнанникам и медленно прочитала его.
– Они все вернутся, получив мое прощение, – сказала она. – Можете встречать своих братьев, и давайте помолимся, чтобы это положило конец всем разногласиям и раздорам.
В тот вечер Дарнли оседлал своего любимого белого коня, выбрался из замка Стерлинг и направился прямо в Глазго и во владения своего отца.
Глава 44
Солнце садилось вечером накануне Крещения, и Мария стояла рядом с Марией Флеминг, со своей жизнерадостной Фламиной, венчавшейся с Мейтлендом. Церемония проходила не в Королевской часовне, поскольку гостей было мало, а в личных покоях королевы. Мейтленд страстно глядел на невесту. Он терпеливо ждал почти пять лет, преодолел сомнения насчет разницы в возрасте, пережил все политические потрясения, которые то отдаляли, то приближали его к королеве, которой он клялся служить.
Мария смотрела на Фламину с нежностью, надеясь, что она будет счастлива с «хамелеоном», как называли Мейтленда политические противники.
«Может быть, он не будет менять своих чувств к ней, как меняет политических союзников, – думала Мария. – Пусть жена станет для него единственной, кому он сохранит верность».
– Теперь Дарнли уехал, мы избавились от него. Приходи сегодня ко мне в дальнюю комнату, – шепнула Мария Босуэллу, столкнувшись с ним во время последовавших за свадебным обрядом танцев. Неожиданная свобода вскружила ей голову.
Босуэлл нахмурился и чуть заметно качнул головой.
– Слишком опасно, – пробормотал он попозже, изловчившись вставить эти слова в короткую паузу между двумя совершенно невинными фразами, произнесенными на глазах у сияющего Мейтленда.
Леди Джин стояла рядом с мужем, глядя на него своими большими проницательными глазами, и вдруг покрутила на пальце обручальное кольцо.
Специально?
– Мы желаем вам полного счастья и радости, – проговорила она низким, полусонным голосом. – Брак полон неожиданностей, но со временем становится все светлее и ярче, как золотое кольцо от долгой носки. – И она с явной гордостью продемонстрировала кольцо.
– Давай потанцуем, – предложил Босуэлл. – Я выучился этому танцу во Франции.
– Ах, Франция! Ты должен когда-нибудь взять меня…
Мария не расслышала окончания фразы, так как Босуэлл увлек жену в самый центр группы танцующих, но видела, что графиня улыбается и касается плеча Босуэлла, а он улыбается в ответ.
Ее пронзила боль. Почему же так больно, если она знает, что он любит ее? И возможно ли, чтобы они не увиделись наедине нынче ночью?
Она чувствовала, что задыхается среди музыки, факелов, празднующих, и ей захотелось выбежать из зала, сесть и ждать, когда придет Босуэлл.
Но вместо этого надо было улыбаться, и танцевать, и пить сладкое вино, и поцеловать Марию Флеминг, и поддразнить ее по поводу брачной ночи.
– Тебе все подскажет кровь Стюартов. В твоих жилах течет страсть, – уверяла она.
Благословение или проклятие эта страстная кровь?
– Наконец-то я смогу дать ей волю, – сказала Фламина. – И с дозволения церкви!
Босуэлл прислал весточку, и на следующее утро, пока жена его была на охоте, состоялось краткое страстное любовное свидание в его покоях. А потом он сказал, что им тоже пора уезжать. Жена недоумевает из-за столь долгой задержки, ей не терпится вернуться в свой излюбленный замок Кричтон, где она обновляет мебель.
– Она настаивает, чтобы мы оба составили завещания, – сказал Босуэлл, – и назвали наследников.
– Но ведь ты с ней не спишь? – воскликнула Мария. – К чему же заботиться о наследниках?
– Ну, есть братья, члены семьи…
– Ты не должен с ней спать!
– Мария, будь рассудительна…
– Нет! Ты обещал! Ты не должен…
– Я никогда этого не обещал! Я обещал вечно любить тебя…
– И спать с женой? – взвизгнула она.
– Успокойся! – приказал Босуэлл. – Хочешь, чтобы тебя услышал весь замок? Как я могу не спать с ней? Думаешь, она ничего не заподозрит, если я буду отказываться?
– Значит, она потребует, чтобы ты занимался с ней любовью, и от этого нельзя отказаться! Настоящая леди Джин Гордон…
– Прекрати! Ты рассуждаешь, как обыкновенная, надоедливая, требовательная любовница, а не как королева. Я этого не потерплю! Я сыт по горло подобными женщинами – хнычущими, ревнивыми, приставучими… – Он попытался поцеловать ее.
Мысль о том, что он будет лежать голым со своей женой, была столь невыносимой, что она отвернулась.
– Не будь обыкновенной женщиной, – сказал он. – Мне нужна королева.
– Тебе надо ехать?
– Надо.
– Когда?
– Примерно через неделю, когда погода изменится. Мы знаем, что день четырнадцатого декабря, день святого Илария, обычно бывает самым холодным в году. Илария прозвали Ледяным Святым. Так что я подожду, пока этот день пройдет. А потом должен буду уехать.
Но к четырнадцатому декабря у Марии появился повод для беспокойства и кроме отъезда Босуэлла. Из Глазго пришла весть, что Дарнли, вернувшийся к отцу, тяжело болен сифилисом. И сама она чувствовала себя плохо, но по другой причине – она была беременна.
Она должна сообщить об этом Босуэллу до отъезда! Тайно выясняя, где он находится, она разузнала, что он в конюшнях, следит за подготовкой своих лошадей к отъезду. Ему предстояло проделать по холоду сорок миль, и надо было снарядиться как следует. Он и не думал отправляться в дорогу без теплых попон, инструментов, свечей и запасов еды и не полагался в этом деле на конюших.
Сославшись на надобность посмотреть, как себя чувствует ее любимая белая верховая лошадь после загадочного происшествия с поврежденным коленом, Мария проскользнула в конюшни. Любя лошадей, она часто заглядывала сюда, и ее появление не вызвало удивления и любопытства служителей.
Босуэлл, хмурясь, осматривал
