что в этом деле нас могут поддержать американцы. Они не хотят, чтобы Забайкалье захватили японцы, поэтому можно смело рассчитывать на их помощь. Недавно у нас в отделе гостила группа американских офицеров. Говорили они и с нами, как с органом казачьего самоуправления. Прощупывали, каково настроение в массе казачества. Гладышев, правда, очень осторожно, но жаловался им. Под впечатлением беседы с ними рискнул он донести на Шемелина. Но тут он, кажется, просчитался.
– А Гладышев в вашей организации тоже участвует?
– Нет. Но если осуществится то, что мы замышляем, он, конечно, примкнет к нам… Ну а ты как решаешь?
– Ладно, – после некоторого размышления согласился Каргин. – Хуже, чем оно есть, не будет. На меня и на половину моей сотни можешь рассчитывать. Касательно других сотен сообщу дня через три. Начну помаленьку выведывать, кто там чем дышит…
28
В тот день, когда происходил у них этот разговор, сотня Андрона Ладушкина была назначена сопровождать отряд японских фуражиров на одну из пригородных заимок. На заимке фуражиры были атакованы двумя партизанскими эскадронами. Дружинники, неприязненно относившиеся к японцам, в душе были довольны таким оборотом дела. Дав для очистки совести по партизанам два-три залпа, они сели на коней и пустились наутек. Японцы, бросив обоз и скидывая с себя на бегу тулупы и полушубки, побежали вслед за дружинниками. Скоро партизаны настигли и порубили их. Только человек семь самых проворных японцев, успевших ухватиться за стремена дружинников, версты три бежали, не отставая от лошадей. Партизаны, прекратив погоню, повернули назад, и японцы считали себя спасенными. Но тут Андрон закричал на дружинников:
– Куда вы их на свою голову спасаете! Они расскажут в Заводе, как мы прикрывали их, и не миновать нам расстрела. Рубите их! Семь бед – один ответ, – и, выхватив шашку, Андрон зарубил скуластого унтер-офицера в расстегнутом мундире, от которого шел пар.
Дружинники прикончили остальных.
Но возвращаться в город, погубив всех фуражиров и не потеряв ни одного казака, было все равно рискованно. Нужно было создать впечатление, что сотня доблестно защищала своих «союзничков». Андрон послал тогда двух человек с донесением о завязавшемся бое и просил подмоги. Сам же вернулся к заимке и, заняв две сопки, завязал перестрелку с партизанами. Партизаны, должно быть, сочли, что сотня вернулась с подкреплением, и оставили заимку, отойдя на север. Дружинники подобрали убитых японцев, нагрузили ими четыре подводы, а на пятую уложили забинтованных товарищей, изображавших раненых, и уже ночью возвратились в город.
Шемелин и его штаб хотя и догадывались, как было дело, но постарались ради собственного благополучия выгородить Андрона перед японцами. Назавтра был издан и зачитан в частях гарнизона специальный приказ, в котором Андрону и его сотне выносилась благодарность за доблесть и мужество, проявленные в бою с превосходящими силами противника. В Орловской дружине этого приказа предусмотрительно не огласили.
При первой же встрече с Каргиным Андрон рассказал ему обо всем.
– Молодец! – похвалил его Каргин. – Скоро еще не то будет, – и принялся посвящать его в планы затевавшегося переворота.
Андрон эту затею горячо одобрил. Также одобрил ее и командир полубатареи хорунжий Назаров. Втянуть в заговор Каргин не рискнул только Дорофея Золотухина и Филиппа Масюкова.
Дней через пять Каргин отправил Епифана Козулина с десятью посёльщиками за сеном на Серебрянку, к Аргуни. Возвращаясь обратно, Епифан ехал впереди всех, восседая на небольшом возу в своей рыжей собачьей дохе. Между кожевенными заводами и городом дорога шла по крутому косогору, заросшему березовым мелколесьем и кустарниками. Заметенная с обеих сторон сугробами, дорога была так узка, что на ней трудно было разминуться. В этом месте и повстречались мунгаловцы и японцы из стоявшего на кожевенных заводах батальона. Японцы везли муку с паровой мельницы, было их человек тридцать. Вооружен из них был только офицер, сопровождавший обоз.
– Сворачивай! – заорал на Епифана офицер, выбегая вперед обоза.
– Куда я тут, к черту, с сеном-то сверну? Сам сворачивай. С мукой свернуть способнее, – спокойно ответил Епифан, продолжая сидеть на возу. Тогда офицер что-то скомандовал солдатам, и человек пятнадцать из них подбежали к возу. Не успел Епифан и глазом моргнуть, как воз был перевернут и он полетел с него головой в сугроб.
Поднявшись, Епифан сбросил с себя доху и, оставшись в одной телогрейке, выбежал на дорогу. Солдаты уже опрокидывали следующий воз, на котором ехал Егорка Большак. Тогда Епифан развернулся и двинул по уху ближайшего к нему солдата. Японец отлетел шага на три и опрокинулся навзничь. Офицер выхватил было револьвер, но Епифан, размахнувшись с левой, ударил его наотмашь по золотым зубам. Офицер плюхнулся на дорогу. Епифан вырвал у него револьвер и его рукояткой стал укладывать ринувшихся на него японцев, с веселым бешенством приговаривая:
– На, съешь! На, подавись!..
Дружинники и ехавшие за ними следом какие-то батарейцы, засучивая на бегу рукава, подоспели к Епифану на выручку. Японцы, спотыкаясь и падая, бросились врассыпную.
– Теперь, братцы, надо давать ходу, пока не поздно, – сказал Епифан.
Могучим рывком он поднял и поставил на дорогу свой опрокинутый воз. В следующую минуту он уже сидел на возу и, не жалея кнута, погонял коня. Дружинники и батарейцы не отставали от него.
Вернувшись в сотню, дружинники завезли сено во дворы, подальше от улицы. Потных лошадей выпрягли и попрятали по амбарам и завозням. Сено, где можно было, подметали к сену своих хозяев, тщательно все подгребли граблями, а санные следы выровняли под метелку. Только тогда Епифан побежал доносить о случившемся Каргину.
– Ну, теперь держись! Так и знай, пожалуют японцы с обыском. Ты спрячься так, чтобы до вечера тебя ни одна душа не видела, – приказал он Епифану, а сам пошел предупредить Филиппа Масюкова.
Минут через сорок на трех грузовиках с пулеметами пожаловали на Новую улицу японцы. Масюков в сопровождении двух японских офицеров обошел все дворы, где размещались дружинники.
– За сеном кто-нибудь у вас ездил сегодня? – спрашивал он казаков.
Но всюду слышал одно:
– Никак нет, – отвечали ему взводные и отделенные командиры и удивленно спрашивали, что случилось.
Японские офицеры настороженно прислушивались к ответам, ко всему приглядывались и разочарованно покусывали толстые вывернутые губы.
Вскоре после этого заговорщики снова сошлись у Кибирева. Кибирев предложил начать переговоры с партизанским командованием.
– Нам нужно знать заранее, – сказал он, – как отнесутся партизаны к тому, что мы затеваем. По слухам, Красная Армия скоро дойдет до Байкала. Нужно поторапливаться, если мы думаем чего-либо достигнуть. Рассчитывать только на свои собственные силы мы не можем.
С его предложением все согласились, и в тот же
