с вами полюбовно столковаться, – довольно закончил он, вспотев от длинного разговора.
– Так, так… – выслушав его, забарабанил Василий Андреевич пальцами по столу. – Как же это думаешь ты помирить батрака и хозяина, фабриканта и рабочего? Как ты помиришь у нас Алеху Соколова и Архипа Кустова, Семена Забережного и Сергея Ильича? Дадите вы белопогонникам по загривку. Ну а дальше что? Прямо присоединиться к нам вы не собираетесь. Поторговаться еще хотите. А торговаться-то мы с вами и не будем. Простить тех, кто заблуждался по несознательности, кто не порол и не расстреливал наших отцов и братьев, мы можем. Но жить по старинке не собираемся. На этот счет у нас давно все взвешено и обдумано. А вам я скажу вот что: если вы действительно поняли, что с Семеновым вам не по пути, милости просим к нам. Ничего вам худого не сделаем. Ну а насчет каких-то взаимных уступочек забудьте и думать.
– С Семеновым-то мы, верно, обожглись, – насупив брови, буркнул Капитоныч. – А обжегшись на молоке, дуешь и на воду, – доверительно улыбнулся он Василию Андреевичу. – Я это к тому клоню, что и к вам подаваться боязно. Как бы, думаем, и тут промашки не получилось. У нас ведь какое ни на есть, а хозяйство. С жиру мы, конечно, не бесимся, но и голодными не сидим. А свяжись с вами, вы и скажете: твое – мое и ваше – наше. Вот она в чем, закавыка-то!
Журавлев и Бородищев рассмеялись, а Василий Андреевич подался всем туловищем вперед и дружески похлопал Капитоныча по колену:
– Ты, брат, я вижу, себе на уме. Правильно! Режь, что думаешь, не стесняйся! Только бояться вам, таким хлеборобам, как ты, нечего. Ничего отнимать у вас мы не собираемся. Таких людей, как ты, мы на одну доску с богачами не поставим. А когда покончим с белогвардейцами и интервентами, вместе с вами будем думать, как лучше построить новую жизнь.
– Значит, ни коня, ни старухи моей отнимать у меня не собираетесь? – пошутил Капитоныч.
– Нет, владей ими сам.
– Ну а как насчет Бога? Веру-то в него отмените, что ли?
– Тоже не собираемся. Вера в Бога – это личное дело каждого. Если веришь, молись себе на здоровье. Руки, ноги тебе за это никто не отрубит.
– Ну, спасибо, Василий Андреевич! Разъяснил ты нам всю арифметику от корки до корки. Вот если говоришь ты святую правду, значит, мозгами пошевелить нам ой как надо! Хорошо бы тебе и с другими из нашего брата так потолковать. А то ведь народ мы неграмотный, вертят нами Каргин да Кибирев, как хотят. Затеяли они что-то, много казаков из тех, что победней, подбивают за ними идти, а куда целятся – не поймешь. Надо бы тебе поговорить с нами. Тогда бы уж, если отрубили, так раз навсегда.
– Поговорить, конечно, следовало бы. Но ведь к вам приедешь, а вы, чего доброго, к Шемелину на исповедь потащите, – улыбнулся Василий Андреевич, довольный тем, что Капитоныч, наконец, проговорился.
– Да что ты, паря! Разве креста у нас на вороте нет? – с жаром сказал Капитоныч, а другой дружинник поддержал его, решительно заявив:
– В обиду не дадим, будь покоен. Приезжай.
Василий Андреевич незаметно подмигнул Журавлеву и стал расспрашивать Капитоныча и его спутников, где стоит дружина в Нерчинском Заводе, как туда можно пробраться и где устроить свидание. Выяснив все интересующие его подробности, спросил в заключение, все ли дружинники знают о готовящихся переговорах с партизанами.
– Нет, в первой сотне, где богач к богачу, ни одна душа не знает. Там ведь Дорофей Золотухин, а его мы потрухиваем, – ответил Капитоныч.
– Хорошо. Тогда вы на минуту выйдите, Михаил Капитоныч, – сказал Василий Андреевич, – а мы посоветуемся быстренько и дадим наш ответ.
Когда парламентеры вышли, он сказал Журавлеву и Бородищеву:
– Очевидно, придется ехать, товарищи. Дело опасное, связанное с большим риском, но я обязан поехать, как большевик и как земляк этих людей. Попытаюсь оставить Каргина и Кибирева на бобах – переманить большую часть дружинников к нам.
– Пропадешь, Василий. Ведь ехать надо к черту в пекло, ты подумай об этом, – сказал Журавлев. – Напишем лучше письмо. Гарантируем им полную безопасность и предложим переходить к нам.
– Письмо попадет Каргину и Кибиреву, а они постараются никому не показать. Нам же нужно раскрыть глаза рядовым дружинникам, раскрыть вопреки их главарям. Я ведь понимаю, о чем думает Кибирев. Народ, община, сглаживание классовых противоречий – эсеровщина чистой воды.
– Тогда уж давай лучше я поеду, – предложил Бородищев.
– Этим мы ничего не выгадаем. Ты нужен здесь не меньше, чем я. Кроме того, в Орловской дружине я знаю людей почти наперечет, а это чего-нибудь да стоит.
После долгих споров Василий Андреевич настоял на своем. Парламентерам решено было сказать, что партизанские представители постараются пробраться в Нерчинский Завод в ближайшие два дня, но кто именно будет этими представителями, решили ради предосторожности не говорить. Затем их пригласили обратно в горницу, и уже не Василий Андреевич, а Журавлев объявил им:
– Предложение о встрече принимаем. Самое позднее через два дня наши представители прибудут в Нерчинский Завод. Остановятся они там, где вы сочтете удобным. Думаем, что никакого предательства не произойдет. В противном случае никого потом из вас в плен брать не будем.
Дружинники выслушали его и были заметно разочарованы, решив, что приедет кто-то другой, а не Василий Андреевич.
30
Утром Журавлев позвал к себе Романа и Лукашку Ивачева. Усадив их на диван, прошелся по горнице от стола к порогу и спросил, умеют ли они носить офицерские погоны.
– Можно попробовать, – ответили они и понимающе переглянулись.
– Тогда, значит, произвожу вас в сотники. Поручается вам опасное и ответственное задание. Василий Андреевич едет на тайные переговоры в Нерчинский Завод, битком набитый японцами и семеновцами. Будете сопровождать его. Отберите по своему усмотрению человек тридцать самых что ни на есть ухорезов и отрепетируйте все так, чтобы комар носу не подточил. За жизнь Василия Андреевича отвечаете собственными головами. Понятно?
– Понятно, – ответили они.
– Тогда начинайте действовать. Для подготовки даю ровно сутки.
Когда они вышли из штаба на залитую солнцем снежную улицу, Лукашка с восхищением сказал:
– Ну и дядька, паря, у тебя! Вон на какую штуковину решился. Как подумаю – мороз прошибает. Держись давай теперь!
Назавтра во второй половине дня с Урова по дороге на Нерчинский Завод ехал немолодой и суровый по виду полковник, сопровождаемый небольшим отрядом. Это был Василий Андреевич, чисто выбритый и даже надушенный.
