Был одет он в расшитые бисером оленьи унты и в крытый синим сукном полушубок, отороченный сизой мерлушкой. Желтый с золотым позументом башлык развевался у него за плечами, серая каракулевая папаха была надвинута на самые брови. В кармане у него лежали документы на имя командира особой кавалерийской бригады полковника Белокопытова, за три дня до того убитого партизанами в ночном бою на Унде. Молодцеватые сотники в белых папахах держались на подобающем расстоянии от него и, отчаянно дымя душистыми папиросами, сдержанно переговаривались. Здоровенные и чубастые, как на подбор, казаки на светло-гнедых конях, обвешанные патронташами и гранатами, не жалея глоток, дико, с присвистом, пели:
Взвейтесь, соколы, орлами,
Полно горе горевать.
То ли дело под штыками
В поле лагерем стоять.
Когда проезжали попутные заимки и села, жители разглядывали их и судачили:
– Видно, новая часть какая-то. Вишь ты, как смело едут. Здешних-то партизаны давно отучили с песнями ездить.
Верстах в десяти от Нерчинского Завода по обеим сторонам дороги начались густые, осыпанные инеем кустарники. Дорога, делая крутые зигзаги, пошла в косогор к перевалу, розовому от вечернего солнца. Роман, Лукашка, а за ними и все остальные приумолкли, внутренне подобрались. Один Василий Андреевич невозмутимо посасывал трубку, изредка оглядываясь на них насмешливо сощуренными глазами и обрывая льдинки с усов.
– Неужели у него кошки на сердце не скребут? – спросил Лукашка Романа. – Ведь это прямо жуть, на что он решился. Зря все это, однако, затеялось.
– А вот в Заводе узнаем – зря или не зря, и ты пока не каркай.
Начинало смеркаться, когда на одном из поворотов выехавший вперед Роман столкнулся почти вплотную с идущими навстречу солдатами. Солдат было трое: один безоружный, двое с винтовками. От неожиданности они опешили, а затем метнулись в кустарник, по пояс проваливаясь в глубоком снегу. Роман решил, что с солдатами что-то неладно.
– Куда бежите? Своих не узнали! – довольный неожиданным приключением, закричал он на солдат и пустился их догонять.
Лукашка поспешил к нему на помощь. Они догнали солдат и, грозя им наганами, завернули на дорогу.
Подъехал Василий Андреевич и строго осведомился, в чем дело.
– Какие-то неизвестные солдатики, господин полковник. Почему-то вздумали убегать от нас, – вскинув руку к папахе, лихим тенорком доложил Роман.
– Какой части? – спросил полковник похолодевших от страха солдат.
– Двадцать второго стрелкового, – заикаясь, дрожащим голосом ответил тот из них, который был без винтовки.
– Почему убегать вздумали?
– Врасплох-то за красных вас приняли, господин полковник.
– А куда и зачем идете?
– На Ошурковскую заимку, там наша полурота овес молотит, – отвечал уже без запинки солдат.
Роман совсем было поверил ему и думал, что Василий Андреевич сейчас прикажет отпустить солдат, но тот вдруг свирепо рявкнул на них:
– А где у вас погоны?
Солдаты вздрогнули и сразу стали ниже ростом.
– К партизанам идете, голубчики?
– Никак нет! Как это можно, – отчаявшись, упрямо твердили двое из солдат, не замечая, как сразу оживились и офицеры, и казаки.
– А ну-ка, обыщите их, – приказал Василий Андреевич.
При обыске у одного из солдат за подкладкой папахи, а у другого за голенищем валенка нашли собственноручно написанное Улыбиным и всего неделю тому назад размноженное на гектографе воззвание к белым казакам и солдатам. Василий Андреевич довольно покрутил усы, подмигнул Роману.
Роман, скрывая усмешку, спросил:
– Что прикажете делать с ними?
Василию Андреевичу захотелось открыться солдатам, ставшим вдруг для него родными, и похвалить их. Но, жалея, что приходится напрасно мучить солдат, отдал команду, которая привела их в ужас:
– Отведите с дороги и ликвидируйте, только без шума. – И, когда солдат повели, шепнул Роману: – Отпустишь их.
– Дайте хоть покурить перед смертью, японские холуи, – обратился к Роману один из солдат, когда полковник с Лукашкой и большей частью конвоя отъехал.
– Давай закури, – протянул ему Роман портсигар, наклоняясь с седла. – Только вот умирать ты рано собрался и нас напрасно оскорбляешь. Ты меня с тем полковником не путай. Я и мои казаки давно сочувствуем красным и давно бы к ним перешли, да удобного случая еще не было. Берите ваши винтовки и идите своим путем. Только на Ошурковскую заимку не заходите, там казаки стоят.
Ошеломленные солдаты решили, что он смеется над ними, и уходить не торопились.
– Идите, идите, – сказал Роман и обратился к своим: – Поехали, а то полковник там ждет нас.
Солдаты продолжали стоять на месте. И только когда казаки скрылись за поворотом, один из них протяжно свистнул:
– Вот эт-та сотничек!.. Дай ему Бог здоровья, – и нагнулся подобрать свою винтовку, к которой до этого боялся прикоснуться.
На заснеженном перевале партизаны были остановлены японской заставой. От гортанного окрика часового Роман невольно вздрогнул. Он подобрал потуже поводья, пригнулся в седле и подумал: «Ну, что-то сейчас будет!»
То же самое переживали и остальные. Но Василий Андреевич спокойно ответил на окрик:
– Свои.
– Все на месте! Один подъезжает ко мне, – крикнул выбежавший на дорогу офицер, отчаянно коверкая русские слова.
Василий Андреевич подъехал к нему. Офицер навел на него электрический фонарик и, увидев золото погон, почтительно попросил предъявить документы. Взглянув на документ, не вызывавший никаких сомнений в его подлинности, японец любезно оскалился и разрешил ему и его казакам следовать дальше.
Проезжая мимо высыпавших на дорогу солдат в волчьих шапках и с рукавицами на веревочках, партизаны разглядывали их и напряженно посмеивались.
Минут через двадцать увидели они хмурый притихший город. Благополучно миновав заставу на въезде в Большую улицу, Василий Андреевич вздохнул с облегчением. Половина дела была сделана.
В глухом Больничном переулке дежурили дожидавшиеся партизанских представителей дружинники Каргина. Это были писарь Егор Большак и Михей Воросов.
– Где здесь можно обосноваться на постой? – спросил их Василий Андреевич.
Егор Большак приблизился к нему и негромко спросил:
– Разрешите спросить вас, ваше благородие…
– Спрашивай, спрашивай, – назвав Большака по имени и отчеству, ответил Василий Андреевич и протянул ему руку.
– Василий Андреевич! – ахнул Большак. – Ну и ну, брат ты мой… А ведь мы думали… Видок у тебя, дай Бог каждому – полковник и полковник.
Василий Андреевич мягко, но решительно оборвал его и спросил, куда нужно ехать. Большак еще раз с сомнением взглянул на Василия Андреевича, ухмыльнулся в усы и вдруг, браво откозыряв «полковнику», направился, как было условлено, на Новую улицу, в дом, где квартировал Каргин.
Свернув направо, Большак остановился у ворот третьего дома от переулка. Войдя через калитку во двор, он раскрыл двустворчатые ворота, и партизаны въехали в них. Ворота тотчас же закрыли, и у них встали
