Естественно, что в столь счастливый день, день наречения ее долгожданной дочери, дом Марии сиял, как сияла и она сама. Ее радость не мог умалить и тот факт, что ей приходилось держаться особняком, не соприкасаясь ни с кем из близких. Закон гласил, что не только сама родившая женщина остается нечистой в течение шестидесяти шести дней после родов, но и кровать, на которой она лежала, или стул, на котором она сидела. Даже держать на руках малютку во время церемонии ей не дозволялось.
— Проклятие Евы, — добродушно заметил Иоиль.
Ему это казалось все лишь забавным, но для Марии служило печальным напоминанием о том, что женщины во всех отношениях считались гораздо ниже мужчин. Конечно, в стенах своего дома они игнорировали этот закон — как вообще может быть, чтобы мать шестьдесят шесть дней не брала на руки собственного ребенка? Но случись такое в присутствии раввина, он мог бы отказать малютке в благословении, так что волей-неволей приходилось притворяться.
Маленькая Элишеба лежала в туго сплетенной корзинке, простеленной мягкими шерстяными одеяльцами и украшенной лентами, на голове у нее была шапочка, а крохотное тельце облачили в длинное голубое платьице. Мария то и дело наклонялась над ней и смотрела на нее.
Малютка глядела на мир ясными, широко раскрытыми глазенками, но что значило для нее увиденное? Никто не знает, с какого времени младенец начинает узнавать знакомых людей и предметы. Марии хотелось верить, что уж маму-то девочка узнает и чувствует, как та ее любит. Сила этой любви захватила врасплох саму Марию, ибо никогда прежде она не испытывала ничего даже отдаленно похожего на столь всепоглощающее чувство и сейчас просто тонула в бурном потоке эмоций, во власти которых оказывалась всякий раз, когда смотрела на свою малышку. Элишеба в каком-то смысле была частью ее самой, но гораздо милее и лучше, и нет никаких сомнений, что со временем она будет еще краше. Но навсегда останется ее дочуркой, а Мария — ее мамой. Пусть они теперь разделились, но их жизни все равно едины.
«Я больше никогда не буду одинока», — с изумлением думала Мария.
От этих размышлений ее отвлек шум в прихожей — прибыл раввин. Пришлось оставить корзинку с Элишебой и выйти навстречу.
— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — твердил Иоиль, в радостном волнении забывший снять с него плащ и предложить ему положенную любезность омовения ног.
Мария приветствовала раввина, стараясь не подходить к нему слишком близко и не касаться его. В этот день ей не хотелось бросать вызов правилам, обусловливавшим поведение женщины после рождения ребенка, и вообще с кем-то спорить.
«Да, мы с Элишебой две половинки единого целого, но она лучшая половинка, и поэтому пусть все плохое придется на долю другой половинки, то есть на мою».
Материнство стало для женщины потрясением, открыло новый, непознанный мир и дало толчок к появлению иных, непривычных мыслей.
— Принесите ребенка, — велел раввин, и мать Марии, взяв Эли-шебу, поднесла ее к нему.
Все остальные столпились вокруг, и только Марии приходилось держаться поодаль.
— Хвала Господу, Царю Вселенной, за то, что он даровал Марии и Иоилю этого младенца, — провозгласил раввин. — Мы приветствуем твое вступление в лоно семьи Авраамовой.
Он бережно поднял девочку так, чтобы все могли ее видеть. Она вертела головкой и таращила блестящие маленькие глазки.
«Интересно, — подумала Мария, — как она воспринимает все происходящее, все эти чужие руки, чужие глаза, которые на нее смотрят?»
— В одной из притч Соломоновых сказано, что дети есть награда Господня, и это правда, причем это относится именно ко всем детям, а не только к сыновьям. Хотя, конечно, — тут раввин позволил себе шутливый тон, — у Сираха говорится, что дочь есть сокровище, каковое удерживает отца ее в постоянном бдении, лишая его покоя.
Затем он благодушно поведал обо всех трудностях, связанных с воспитанием дочери, о том, что в девичестве ее могут соблазнить, в замужестве же она может оказаться бесплодной или неверной и что все это навлекает позор на ее отца.
— Итак, — заключил он, — не спускай с дочери глаз, чтобы не пришлось забирать ее окна решетками. Помни, что мужская суровость лучше женского попустительства, а страх дочерний лучше позора.
Все послушно рассмеялись: большинство из присутствующих знали эти строки наизусть.
«Ничего смешного!» — с возмущением подумала Мария, готовая защищать свое чадо от всего света.
Что они вообще туг наговорили? Ее дочурка — это возможный источник позора для отца! Причем, кроме отца, никто во внимание не принимается, а ведь любая из описанных раввином ситуаций куда более плачевна для самой девушки. Но конечно, кому до этого дело?
— Пророк Исаия говорит: «Господь призвал Меня от чрева, от утробы матери Моей называл имя Мое»[18] — процитировал раввин, — И какое имя вы выбрали для сей дщери Израиля?
— Элишеба, — сказал Иоиль.
— Благочестивое имя, — кивнул раввин.
— Оно значит «почитающая Господа»— подсказала стоявшая позади всех Мария.
На лице раввина промелькнула досада, но он быстро справился с собой.
— Да, дочь моя, мне известно значение этого имени. Спасибо.
— Я…
Неожиданно Мария почувствовала резкую колющую боль в груди, из-за которой ей стало трудно дышать, так что остальные слова замерли у нее в горле. Она умолкла, раввин же продолжил обряд.
После прочтения всех положенных молитв и произнесения благословения он вернул ребенка Иоилю, который со словами «Я счастлив обрести это благословенное чадо» жестом указал на уставленный яствами и напитками стол и предложил всем угощаться. Наиболее набожные из гостей сперва подходили к малышке, дотрагивались до ее лобика и тоже произносили слова благословения. Иоиль озирался, ожидая, что теперь, когда официальная церемония закончилась, Мария тоже подойдет к нему, но боль в груди так скрутила несчастную женщину, что ей было не вздохнуть. И откуда эта напасть — ничего подобного раньше с ней не случалось.
Увидев выражение ее лица, Иоиль тут же передал ребенка обратно раввину и поспешил к жене.
— Что случилось?
Она смогла лишь покачать головой, не в состоянии ответить. Поистине эта боль была необычной и пугающей. Но она пройдет. Должна пройти.
— Ты заболела? — спросил шепотом Иоиль.
Пока все гости были заняты тем, что смотрели на ребенка и ели, никто не обращал внимания на мать. Но это случится в любой момент.
— Я… я… — Дыхание стало возвращаться к женщине, как будто тиски внутри ее ослабли. — Я просто… — Она покачала толовой, — Я не знаю, что это было. Со мной все в порядке.
В тот момент, когда Мария произнесла эти слова, она почувствовала колющую боль в животе, но, держась за спинку стула, попыталась улыбнуться.
— Идем, все хотят нас поздравить, — промолвил Иоиль, и Мария с трудом подошла к столу, хотя и чувствовала себя так, будто в желудок ей всадили нож.
А потом, у самого ее уха, перекрывая веселый гомон гостей, отчетливо прозвучал голос:
«Я говорила тебе, что этот ребенок мой. Это мой дар тебе, о котором мы условились. А теперь ты насмехаешься надо мной и оказываешь мне неповиновение, давая девочке имя, посвящающее ее Яхве. Это было очень глупо с твоей стороны. Теперь ты заплатишь за это. Отныне ты будешь вдвойне моей, заняв место своей дочери».
Ждать долго не пришлось. Уже на следующее утро, прежде чем Мария решилась подумать о жутком голосе и убедить себя в том, что все это было лишь результатом ее собственного избыточного волнения, стали происходить странные вещи. Она начала уборку, выкатывала пустые сосуды из-под вина, мыла тарелки и подметала пол. Убирая высушенные тарелки, Мария напевала, попутно размышляя о том, что все смоквы гости просто смели, а сыр все же остался, но когда все тарелки были поставлены на полку, каким-то образом оказалось, что часть из них осталась на столе. Недоумевая. как это могло получиться, Мария снова, уже по счету, составила всю посуду — и снова часть ее оказалась на столе.
Увидев те же тарелки во второй раз, женщина вздрогнула, ведь теперь сомнений в том, что она убрала их со стола, не оставалось. Однако пришлось быстро прятать их снова.
На сей раз с посудой вроде бы получилось, но, подойдя к корзинке Элишебы, Мария с удивлением увидела, что там полным-полно игрушек. Маленькая девочка была почти завалена ими, а между тем Мария ничего подобного туда не клала. Гости дарили игрушки, но никто не кидал их в колыбельку, да и утром, когда мать кормила дочурку, этого не было.
Она опустилась на табурет и схватилась руками за голову. «Как такое возможно?» — в ужасе думала Мария.
Ее прошиб холодный пот, сердце бешено колотилось. Охваченная паникой, Мария вскочила и принялась вышвыривать игрушки из корзинки на пол. Элишеба начала хныкать. Мария взяла ее и прижала к себе.
