от пороховой копоти полото трепетало в воздушных струях.
А со стороны Исмаил выглядел, как безумец, который заранее простился с жизнью. Печать смерти читалась на сумрачном лице, и потому, когда русские окружили его, никто не захотел подойти вплотную; солдаты расступались — и не стреляли, боясь попасть в своих. Наконец какой-то гренадер улучил момент: пуля попала Исмаилу посередине груди. Он остановился, как будто удивляясь, что нашлось средство прервать полет, и упал. Над ним наклонились, заглянули в глаза. Исмаил шевельнул губами: хотел сказать неразумным русским, что зря они думают, будто убили его, ибо Аллах велик, и впереди — рай. Но умер и ничего не сказал.
12 (23) октября 1770 г.
Киргиз-кайсацкая степь
Случилось невероятное: сразу целый народ, до сей поры мирно пребывающий в подданстве российской короны, возымел намерение бежать из пределов империи. Тридцать с лишним тысяч калмыцких кибиток в несколько дней переправились через Лик и устремились к границам Китая. Поручик Александр Енебеков, приписанный к учрежденной при Яицком казачьем войске правительственной канцелярии, получил приказ срочно отбыть к казахскому хану Нурали, дабы организовать заставы на пути народа, возмутившегося столь необычным образом.
Сутки скакали, делая остановки единственно для того, чтобы дать отдых лошадям. На второй день обнаружили бегство взятых в команду казаков, а на третий поняли, что заблудились. Енебеков, однако, упрямо гнал драгун по бескрайней степи, обещая через день-другой достичь ставки хана. О предательстве казаков старался не думать — в глубине души ждал от них подвоха. Недовольство было написано на их лицах: которую неделю войско бередили слухи о намерении правительства составить из казаков регулярные гусарские эскадроны и что уже есть повеление брить им бороду, да не довезено еще.
На четвертый день начался падеж лошадей. Енебеков велел садится по двое и скакать, скакать беспощадно; так ускорилось неизбежное. Мясо павших лошадей разделали, прокоптили над костром. Дальше двинулись пешим строем. Воды оставалось по полкружки на человека. Страдающие от жажды драгуны ложились на землю, отказываясь идти дальше, но упрямый поручик где криком, где кулаками заставлял подниматься и продолжать путь. Еще два дня шли неизвестно куда и не заметили, как единственной целью стало выживание. Когда на шестой день под чистым небом вдалеке образовались вихри, они обрадовались, надеясь на дождь, но в вихрях оказалась одна только пыль, перемешанная с колкими льдинками. Драгуны ловили льдинки ртом, но те были невесомы, бесплотны и жажды не утоляли.
Наконец, случилась первая смерть. Драгуны вырыли штыками могилу, забросали товарища землей и более, как ни пытался неумолимый поручик их взбодрить, в этот день не сдвинулись с места. Когда же после холодной ночевки Александр Енебеков открыл глаза, то увидел, что остался один. Драгуны не могли уйти далеко, еще виднелись следы — в направлении, противоположном тому, каким он вел их все это время. Их вполне можно было догнать и снова подчинить себе, но поручик умылся снегом и — пошел по пути, который наметил с вечера. Через день он наткнулся на казахов из Среднего Жуза хана Аблая.
16 (27) сентября 1771 г.
Москва
Уже два месяца Брюны жили, почти не выходя за ворота, питались запасами и тем, что давал разведенный во дворе огородик, — урожай земляного овоща тартуфеля, который выращивали наперекор слухам о его ядовистости, вышел отменный. Кухарку рассчитали, чтобы не занесла заразу, и с тех пор готовили сами. Сношение с внешним миром происходило через многие предосторожности: надевались маски и вощаные, как у мортусов, плащи, деньги, полученные на сдачу, окунались в уксус, а возвращавшиеся с улицы подолгу окуривались дымом. Чужих во двор не пускали: даже дрова для горевшего без перерыва у калитки костра затаскивали во двор в особых перчатках.
На этих мерах настоял старый Франц Брюн и тем, наверное, сберег семейство. К сентябрю вымерла половина прихода, а они — тьфу, тьфу! — оставались здоровехоньки: и сам Брюн, старик весьма крепкий, и мамка Василиса, и внук Брюна — Антон с юной женой Екатериной, которой со дня надень предстояло родить.
Моровая язва! С татарских нашествий не переживала Москва большего бедствия. Даже победитель Фридриха при Кунерсдорфе граф Петр Семенович Салтыков, назначенный в город главнокомандующим, убоялся заразы, занесенной из воюющей с турками армии, и бежал в свое имение. За ним потянулись прочие чины, куда-то исчезла полиция, и в разгар эпидемии городом завладела толпа: грабежи и разбои творились безнаказанно средь белого дня. Ужас поселился на московских улицах, никто не знал, что будет завтра (но охотно верили в худшее). Лишь одно оставалось неизменным: скрипящие телеги мортусов — колодников, назначенных для собирания мертвых тел; за это им обещали прощение. Они цепляли окоченевших мертвецов длинными крючьями, громоздили на телегах в немыслимые пирамиды и везли не к церквам, как в начале эпидемии, а за город, где сбрасывали в общие могилы.
Обычно, угадав их приближение, Антон Брюн уходил в глубь дома, чтобы ничего не видеть и не слышать. Эпидемия и сопутствующие ей карантины сорвали планы молодого Брюна. В университете он пошел по ботанической части и лето полагал посвятить сбору подмосковных гербариев: эта работа открывала путь к стипендии для поездки за границу. На столе его лежала испещренная пометками линнеевская «Система природы»; именно в Упсалу, к Карлу Линнею, нацелился Антон. Ему шел двадцать пятый год, но он во многом еще оставался восторженным мальчишкой и в воображении заносился во времена, когда усовершенствует классификацию растений и великий естествоиспытатель склонит перед ним седую голову.
Утром 16 сентября, однако, не появились и мортусы. Брюны справедливо связали это с волнениями в городе — накануне толпа разметала карантинную команду, выставленную у Варварских ворот, и двинулась на приступ Донского монастыря. Завтракали, как обычно в последние дни, дед и внук вдвоем. Василиса накрыла на стол и ушла к Екатерине — Катарине, как ее величал старый Брюн, или Катеньке, как ее называл Антон. И тут же — не успели еще размять вареный тартуфель — прибежала, шурша юбками, обратно.
— Началось! — крикнула с порога. — Воды пошли!
— Приготовь чистые простыни, Василиса. — не торопясь сказал старый Брюн и отправил в рот кусок тартуфеля. — Обойдемся без повитухи, даст Бог, справимся...
Повитуха, с которой договаривались заранее, неделю назад сделалась добычей мортусов. Другая известная им повитуха жила аж за Крымским живым мостом. Да и, по правде, Франц Брюн в опасении заразы уже давно — никому не говоря — решил собственноручно принять роды.
На заранее устроенное удобное ложе уложили
