север, в Новгород, Кострому, Галич или на Бело-озеро. Надо прятаться в лесах, пустошах. Во Владимире будет резня, и вряд ли мы удержимся до прихода князя-батюшки.
Княгиня Агафья твердо заявила:
– Мы вас не покинем. Вместе будем пить горькую чашу!
Обе снохи заплакали и сказали:
– Никуда мы от вас не уйдем! Зачем нам ехать в холодные леса и пустоши? Там все едино пропадать с малыми детьми! Лучше мы здесь на стене будем биться рядом с вами!
– Не женское это дело! – заметил воевода Петр Ослядукович.
Сидевшая между снохами приемная дочь-сирота юная княжна Прокуда вмешалась:
– А я вот слышала, что у татар женщины на конях бьются рядом с мужьями и братьями.
– Молчи, Прокуда! – строго заметила княгиня Агафья. – Совсем ты от рук отбилась. Вместо того, чтобы в терему сидеть, на стену бегаешь да с простыми смердами речи ведешь!
– Все одно убегу я от вас и проберусь в заволжские леса к батюшке крестному. Чего нам сидеть да вздыхать? Лучше биться в лесу или в поле. Все одно: когда смерть захочет, то нас поймает.
– Запру тебя в терему! – закричала княгиня Агафья.
– Придут сюда татары, и терема не будет, и нас с тобой не будет!
– Что за охальная девка! – застонала княгиня. – Эй, нянюшка! Отведи-ка Прокуду в теремок!
– Сегодня урок в школе. Позволь сходить проститься с учителем! – И Прокуда убежала.
Глава одиннадцатая
В греко-русской школе
В небольшой каменной пристройке при соборной церкви собирались мальчики. В сенях они отряхивали и веником обметали лапотки. Входили в избу, скидывали шубейки и бросали в угол, затем, достав с полки деревянный гребень, расчесывали волосы, остриженные в скобку. Выходили на середину светлицы, медленно и чинно крестились на икону с горящей лампадкой и подходили к учителю, сидевшему в резном деревянном кресле. Громко говорили:
– Здравствуй на многие лета, Максим Далматович.
Учитель, смуглый, чернобородый, с большим острым носом, строго посматривал на ребят и отвечал сухо:
– Садись за стол, расправь книжицу!
Мальчиков было двенадцать. Они чинно усаживались на скамьях по обе стороны длинного узкого березового стола и раскладывали перед собой рукописные книги из сшитых пергаментных листов, замусоленные, засаленные, по которым уже учились до них.
– Встать! – сказал учитель и, сняв меховой колпак, повесил его на стенке на деревянном гвозде возле полочки с книгами.
Мальчики встали. Один из них прочел молитву.
– Сядьте.
Ребята сели. В это время дверь распахнулась и в избу вбежала Прокуда. За ней вошла пожилая нянюшка. Сняла с Прокуды шубейку, оправила сарафанчик и села в углу на ларец.
Прокуда поклонилась в пояс учителю, сказала приветствие и уселась рядом с другими учениками, отодвинув локтем крайнего.
Учитель провел темной, смуглой рукой по черной бороде, откашлялся и начал:
– Сегодня я должен сказать вам особое поучительное слово. Булатко, смотри на меня, Верещага, перестань толкать Чапыгу. Глядите мне в глаза.
Учитель сильно кашлянул.
– Я чернец Максим, мое дело писать книги и учить таких младых детей, как вы, грамотной хитрости. Вы изучили все буквицы, и я уже намеревался, яко по лестнице, подымать вас на изучение часовника, псалтыри и прочих божественных премудростей.
Ребята, раскрыв рты, слушали. Прокуда подперла щеку кулачком и, сдвинув брови, старалась понять туманные для нее слова учителя.
– Эта школа, рекомая «греко-русской», основана великим князем Константином Всеволодовичем, доблестным и мудрым государем, великим князем владимир-суздальским. Держал он при себе многих ученых людей, любил книги и сам их писал. Одних греческих книг у него было более тысячи, частью сам их купил, частью получил в дар от царьградского патриарха…
Учитель закрыл лицо руками, склонился к столу и замолчал.
Ребята подталкивали друг друга локтями и спрашивали на ухо: «К чему это он говорит? Что с ним деется?»
Учитель отнял руки, тряхнул головой:
– Пришло время тяжкое, трудно выносимое. На славный город наш Владимир, где светится, яко лампада в нощи, эта школа, надвигаются темные тучи с грозой и молоньей, хотят все обратить в угли и пепел. И эта школа, и эта драгоценная вивлиофика – что все это значит для народа зверского и дикого? Схватит татарин эти драгоценные книги – памятники веков минувших – и бросит в костер, чтобы поджарить лошадиную ногу.
Учитель вытер рукой глаза и обвел внимательным, прощальным взглядом ребят:
– Сегодня наш последний урок. Отныне ваше место на стенах города. Мы, взрослые, возьмем мечи и копья, а ваше дело помогать отцам и братьям – подбирать стрелы, приносить воду и хлеб…
– Мы только этого и хотим! – воскликнули мальчики.
– Теперь еще одна, последняя, к вам просьба. Может быть, татары ворвутся в школу и сожгут ее. Снесем книги этой вивлиофики в подклеть, сложим в ларцы и закроем камнями. Кто из вас выживет, тот вспомнит после ухода татар об этой подклети, вынесет книги на свет Божий, и ваши дети и внуки будут по ним учиться. Наш святой долг – спрятать сей драгоценный светоч знания… Надевайте ваши хламиды.
Ребята вскочили и стали одеваться, радуясь предстоящему занимательному делу. Прокуда подошла к одному из мальчиков и оттянула его в сторону:
– Булатко! Никому ни слова о том, что скажу! Разыщи и принеси мне какой-нибудь зипунишко, порты, рубаху и лапотки…
– Да у меня ничего нового нет, все рваное!
– Вот рваное мне и нужно. Мамонька задумала запереться в соборе и сжигаться, если татары придут… А я переоденусь мальчишкой и убегу в лес. Буду биться с татарами, пока мы их не выгоним…
– И я с тобой, Прокуда! Все тебе достану! – обрадовался Булатко. – И другие ребята с тобой пойдут!..
Глава двенадцатая
Скорбные дни города Владимира
Татары появились перед городом внезапно. Еще на рассвете из городских ворот выехало несколько десятков крестьянских саней; на них уезжали горожане, желавшие спасаться в лесах, – а в полдень город Владимир уже был отрезан от всего мира.
Сперва татары подходили к городу медленно, мирно, совсем как народ, в престольный праздник съезжавшийся на торжище. С каждым часом их становилось все больше, и вскоре они заполнили все окрестные поля. Всюду задымили костры, возле них расположились обозы. Татары отпрягли коней и вели себя так, точно ничто им не угрожало, точно они совсем не боялись русского войска.
Потом их всадники на крепких конях, держась кучно, стали быстро проноситься под стенами Владимира. Одеты они были в долгополые, бурые, как земля, шубы, в меховые колпаки, прикрывавшие опущенными отворотами лицо и шею, так что видны были только раскосые глаза. Татары громко кричали, бранились. В
