Аркашеньку-то в честь деда и назвали. Только, видишь, способности к музыке не Аркашеньке достались, а Серёже. Сергей с ним и в четыре руки играл. Уж так отец хотел отдать его в военное училище, как других сыновей, но нет, нет, я бы не позволила, да и он спорить не стал. Разве можно такому таланту!»
Деда Рахманиновых Саша Зилоти хорошо помнил. Да, пожалуй, сочинения его были слабоваты, но вот фортепианная игра… Пианистом он был блестящим.
– А вообще, знаете, у нас в губернии, – не унимался извозчик, – ну, откуда я родом… Вы, наверное, думаете, я сейчас скажу, что окуни во‐о-от такие или груши? Нет, нет. – Он захихикал мелким, дрожащим хохотком. – Тоже много музыкантов у нас, вот чего. Кто на дудке саморезной, на жалейке, кто на балалайке трынькает… На гуслях, как Садко. Садко знаете? Ну вот. И поют, как он, не только на гуслях-то бренчат. Может, большими людьми станут. А вы зря, между прочим, улыбаетесь. Одного мальчонку знал: мать, сама из крестьян, купила ему в избу пианину! Пианину, слыхали?! – Извозчик почесал затылок, засунув руку под шапку. – Наши деревенские диво такое и не видывали. Представляете! Еле в избу втащили – через крыльцо-то еле прошла пианина та! Так чтó вы думаете! Композитором стал! Не шучу! Чтоб мне с места не сойти!
– Ты и так всегда на одном месте сидишь.
– Ну что хошь скажи тогда! Чтоб сосулькой с крыши по голове! На Невском! Под Рождество! Или в переулке каком тёмном грабители чтоб напали, отобрали выручку – да бутылкой по голове!
– Как фамилия того композитора? – поинтересовался Зилоти.
– Как, как… Думаете, помню… У нас-то больше по прозвищам… Да по роду занятий… – Он покосился на своего пассажира. – Зря не верите! Ну уж зря! Матери – такие они. Себе откажут, а дитяткам последнее оторвут. Не каждая, конечно… Моя вот меня не любила: не учила ничему. Всё гулять отправляла по околицам с фулюганами. Лишь бы дома не мешався. Ей в тишине одной бы всё, работы много, а я – то шалю, то вопросами мучаю: «А почему барин лучше нас живёт, что он такого полезного делает, что деньги у него водятся?» Это в детстве ещё было… До отмены крепостного, значит. «А почему у коров пятнистых и бурых молоко одного цвета? Белые-то курицы несут белые яйца, а рыжие – коричневые»! Вот я теперь и извозчик. Нахватался всякого из деревенской жизни. А мог бы сейчас на вашем месте сидеть.
– Послушай-ка, знаешь… Не поедем на вокзал. Сейчас я назову один адрес… Давай туда.
Извозчик досадливо цокнул.
– Ох ты, барин молодой, переборчивый. То туды тебе, то сюды. Я те не оркестр. По палочке трынькать – хошь погромче, хошь потише. Ну ладно. – Он смилостивился, покосившись. – Давай свой адресок.
Глава 3
– Достаточно. Теперь погуляй по коридору, пожалуйста. Только дверь прикрой.
Худенький двенадцатилетний мальчик убрал руки с клавиатуры. Пунцовая волна смущения проступила сквозь кожу у подбородка. Она неторопливо ползла: вверх, выше, выше, по щекам, через виски, пересекая лоб, подбираясь к линии роста волос, – и дальше, к жестковатому, растормошённому ёжику, похожему на цветок репейника, прицепившийся к макушке.
Выйдя из-за рояля, Серёжа обернулся.
– Иди, иди. Ишь какой! Не задерживайся!
– А вы похожи, – улыбнулась Любовь Петровна, когда Сергей притворил дверь. – Оба надменные, насмешливые, гордые… А в душе ранимые и чуткие. Да и внешне… Братья, что ни говори. Хоть и двоюродные.
– Не надо, не надо давить, милая тётушка, взывая к моей совести. Я и так уже решил. Устрою Серёжу в свой класс! Поедем вместе в Москву.
Понурые, дряблые мешки под глазами Любови Петровны, казалось, сразу же исчезли, а требовательный, выжидающий взгляд засиял – жадно, но в то же время благодарно и тепло. Саше показалось, будто она выдохнула – и забыла снова вдохнуть.
– Нет-нет, не потому, что вы просите.
– Почему же тогда Карл Юльевич так нелестно отозвался? – робко вымолвила она.
– Честно признаться, я понимаю. Он хочет на всё готовенькое! Чтобы сразу цельный продукт! Ну, это они все хотят! Нет чтобы научить. Талант, он ведь не виден, если не научить! Нужно на данные смотреть.
– Ты полагаешь, Сашенька, он не смотрит на данные?
Зилоти задумался.
– Да нет. Он больше по вопросам дисциплины… гхм… несколько предвзят. Серёжа талантлив, но недостаточно подготовлен технически. Огранить его надо. Обработать. Маловато у него ещё навыков… Опыта. И уроки, что он прогуливал, тоже сказываются. Но! Вы слышали, какое у него pianissimo [5] в семнадцатой сонате? Конечно, слышали! Между прочим, я ещё ни разу не встречал, чтобы её так исполняли! Все суетятся, торопятся, нервничают… несутся куда-то. И контраст у них… не только между частями, но даже между forte и piano [6], выглядит слишком… э-э… механическим. Долбят forte, теряют мясистость в piano… А в третьей части так вообще! У Сергея же есть то, чего нет у большинства: он чувствует! Понимаете? Он думает о том, о чём играет! Он видит музыку цветами! Вы слышали, что он сказал? Я замечание сделал: «Почему вы сыграли побочную партию тише? Написано же: forte»! А он и говорит: «Так она ведь сиреневого цвета! Разве можно сиреневый играть forte? Это же не яблоневый! Вы сами-то видели, как яблоня цветёт? А сирень?» Вóт что он ответил! А как паузы выдерживает?.. Проживает их, слушает, а не просто сидит, ворóн считает, как остальные! Для него это не принудительное выжидание, не мука, а такая же часть произведения, такой же фрагмент, как и любой другой! Паузы – это ведь что такое? Музыка тишины! Знак молчания в музыке! Из Серёжи, это я вам как преподаватель фортепиано заявляю, получится отличный пианист! Превосходный, если за него как следует взяться! И все мысли о коньках выветрятся!
– А как же Карл Юльевич?..
– Нет, он положительно прав по-своему. Ещё работать и работать. Но! Тесто есть! И из него можно лепить!
– Сашенька… Может, ещё чаю? Сашенька… Сейчас, сейчас…
– Не надо, Любовь Петровна. Не суетитесь. Всё хорошо. Не Петербургская консерватория, так Московская. О нём ещё услышат! Взяться только за него хорошенько! Некому учить…
– Да, да, знаю, знаю, не каждому дано…
– Не каждый хочет, я бы сказал. Послушайте, а может, его Звереву отдать? А ведь и правда! Нужно показать!
– Самому Звереву?!
– Именно! Вот уж кто не гнушается своё время растрачивать не на себя любимого, а на других! Подбирает ребят талантливых чуть ли не с улицы – живут у него, кормит их, одевает, воспитывает, как родных! Гувернёров нанимает, учителей
