по всем предметам – следит, значит, чтобы учились хорошо. Сам с ними занимается дважды в неделю, в Большой театр водит по выходным, а о том, чтобы концерты лучших исполнителей посещать, – и говорить нечего. Это у них постоянное и обязательное дело – музыку слушать хорошую. И ведь не скупится, берёт лучшие места: от этого же зависит и звук, и чтó они увидят, и понравится ли им! А после театра – ужинать, да ещё и непременно в трактире: домой аж в половине второго возвращаются. – Зилоти ухмыльнулся.
– Грех какой, прости господи! – Любовь Петровна перекрестилась. – Как же так-то?.. Тринадцати-, пятнадцатилетних ребят…
Саша усмехнулся.
– Да он и сам шутит, мол, «меня скоро из консерватории выгонят: водит, дескать, профессор Зверев учеников своих, несмышлёнышей, по рюмочным да по закусочным после опер! Приучает к такого рода досугу!»
Любовь Петровна осуждающе поцокала языком.
– Цокаете-то вы напрасно, тётушка. Я, в отличие от них, понимаю, зачем Зверев так делает. Насмотрятся они на эту мерзость, на красноносых пьяниц с прелой вонью изо рта… – Заметив краем глаза, что Любовь Петровна перекрестилась, Саша смутился. – Уж прошу прощения. Но насмотрятся – и не захотят потом ребятки такой для себя жизни. Сами сворачивать будут от кабаков-то. Ну а если раз и зайдут, то уж не будут буянить… Драки закатывать. Жизнь растрачивать свою на безделье и бездуховность.
– Да возьмёт ли Зверев Серёжу? И как это – к себе?..
Кровь отхлынула от без того прозрачного, бесплотного лица Любови Петровны.
– Это же… Он совсем заберёт его?
– Видите ли… – Зилоти покашлял. – Насколько мне известно… Дело не в том, что Зверев изверг какой – отлучать сына от матери. Но это одно из условий, чтобы Сергей, гхм… отошёл от среды, в которой воспитывался прежде. Я не знаю, как Николай Сергеевич в случае с вами поступит, но обычно он требует от воспитанников, чтобы те жили под его крышей, с его мальчишками. И сократили встречи с семьёй до минимума. Он… Вы только обиду не держите… Полагает, что из семьи порой дурное влияние исходит. Вот у Серёжи брат в военном учится. Какое влияние он на Серёжу окажет? Тягу к чему воспитает? К какой музыке? Нет, тут нужна закрытая среда, пансион, чтобы без людей с другими убеждениями… Парник, в котором сочные плоды созревают. Скорее всего, Зверев и вас поставит перед этим фактом, имейте в виду. Вы, вероятнее всего, не сможете приезжать к Сергею, и он к вам.
– Всё у него… по-звериному.
– Ну, это как посмотреть, – возразил Саша. – Впрочем, своих воспитанников он и сам называет зверятами.
– Неужели он даже на каникулах не отпускает их к матерям?
– Даже…
– А письма?
– Письма – обязательно. Просто… Поймите, дорогая Любовь Петровна, это необходимое условие, чтобы музыкант погрузился в… среду. Жил круглые сутки в дисциплине, по строгому расписанию, среди таких же. Иначе не сможет он… привыкнуть к режиму. К жизни такой! Ведь и в военных училищах так же. Сами посудите! В музыке дисциплина, только дисциплина! И строгость! И трудолюбие! Иначе эту дурь с коньками и утаиванием оценок не выбить. Такое, знаете ли, куда угодно завести может. Сегодня оценки, а завтра, как знать, глядишь, и деньги утаивать начнут. И разные проступки. Я хочу, чтобы его манеры… – Он смутился. – Извините, конечно… Но его манеры… Вы совсем его разбаловали! Совсем не уделяете внимания его этикету. Вы, уж простите, слышали, как громко он отхлюпывает чай? Это же уму непостижимо! В московском обществе! В любой гостиной, в любом салоне на него будут смотреть косо. Извините, конечно, тысячу раз, но он… пьёт чай, как крестьянин! Сергей привык к своей Новгородской губернии, да и теперь проводит каждое лето в деревне, где чуть ли не в поле работает. Что это за непонятная тяга к земле? У музыканта! Да и что вы, в самом деле, вам без него легче будет. У вас ведь ещё и с Володей немало трудностей. И Аркадий совсем маленький – есть с кем нянчиться.
– Аркашенька, да.
– Вот именно. Сергей подружится с моими учениками, с учениками Зверева… Я возьму его в свой класс. Ему будет за кем тянуться. И надзор за ним будет, уж поверьте. Зверев спуску не даст, а вас это избавит от многих хлопот.
– Я знаю, знаю, Сашенька… Но деньги! Про плату-то я не спросила! Потяну ли… Наслышана я о шубах воспитанников Зверева. Говорят, он заказывает их у лучшего портного Москвы по баснословным ценам…
– Что-нибудь придумаем.
Глава 4
Цезура – это прерванный вдох. Замерший взмах, когда вздрагивают плечи. Как у матери, когда она плачет, молча давясь в холодные ладони. Это трещина в разбитом воздухе, который ещё утром был прелым: дворник перемешал его ржавыми вилами с мёртвым запахом бурых, терпких листьев, теперь ужаленных щупальцами заморозков, внезапно выпустившими свой белый, пенный яд. Из ноздрей, как две выбившиеся нити – начало и конец одного шерстяного клубка, – вырывался пар. По-человечески тёплый, живой выдох, ещё пару мгновений назад наполнявший полость не то лёгких, не то души, не то чего-то ещё более потаённого, что запихано гораздо глубже, был вытянут, и подхвачен, и разнесён воровато шнырявшими через Долгий – долгий-долгий – переулок сквозняками. Об этом сплетничали щели домов, этому возмущались кованые ограды балконов, за которыми зябли неубранные герани в горшках, вынесенные напитаться солнечными лучами днём и замёрзнуть ночью.
Таким же сквозняком, наверное, был украден последний выдох Софьюшки. Два года назад ей было четырнадцать. Серёжа помнил, как она колотила жёлтыми пятками по жёлтой простыне, как судорожно вдыхала, вдыхала, вдыхала – и будто забывала выдыхать. А потом вдруг раз – выдохнула одним долгим залпом: медленно, ровно, будто успокоившись. И не вдохнула. Сразу пожелтели, поблёкли бурые полумесяцы под её нижними веками, вылиняла бахрома ресниц, истончились обгрызенные кромки ногтей, и мама перестала плакать. Сразу перестала. Маленький Аркашка поднял пушистые брови и подёргал Серёжу за оттянутый карман. Весь вечер он теребил этот карман – ноя, требуя, чтобы ему показали фокус с белой пуговицей.
– Си-ложа! Лаз мама не плачет, она будет иглать?
Мать обернулась на него и, словно удивившись телу Сонечки на кушетке, отступила назад. Затем, взяв себя в руки, – в прямом смысле взяв: обхватив локти пальцами, придерживая пуховый платок, сделала два шага и укрыла этим платком, как первым снегом, притихшую Соню.
С дифтеритом лежали и Володя, и Лёля – Еленка. А когда и она умерла через два года – от осложнений, – выпал настоящий снег. Ей было семнадцать, а первого снега она так и не увидела.
