— И на что, по-твоему, можем рассчитывать мы?
— На царство, где ты и я будем править вместе, на равных. И его унаследует наш сын, как единственный государь.
Прежде чем я успела что-то сказать, он торопливо продолжил:
— Ты знаешь, что он не может рассчитывать на римское наследство. Ну и что с того? Можно подумать, на Риме свет клином сошелся. Цезарион станет царем Египта, Парфии и всех земель между ними. Тогда я, сам не будучи царем, положу начало новому великому царствованию.
— Ты просишь о многом. Египет живет мирно, Парфия никогда на нас не нападала, а теперь получается, что мы должны терять людей и деньги в погоне за твоей мечтой.
— И твоей тоже.
— Нет, это не моя мечта.
— Какова же твоя мечта?
— Я осуществила ее. В Египте мир, он независим и силен. Я правлю единолично. Мне не нужна Парфия.
— А я тебе нужен? — спросил он. — Только вдали от Рима мы сможем жить вместе.
— Твоя цена слишком высока. Я должна потратить груды серебра и золота, пролить реки крови, и все только ради того, чтобы мы жили вместе.
— Ты не должна рассуждать в таких категориях.
— Боюсь, что я имею право рассуждать только в таких категориях. О, я готова отдать ради тебя все — кроме Египта.
Цезарь посмотрел на меня с нескрываемым уважением.
— Значит, царица в тебе сильнее возлюбленной. Твоим подданным повезло.
Он встал с валуна и спустился к речушке. Я подошла и остановилась рядом с ним.
— Я буду твоим союзником, я предоставлю тебе плацдарм, место для отдыха, все, что угодно; но воевать с Парфией Египет не станет. Поверь, твоя победа порадует меня больше, чем кого бы то ни было, и в Александрии ты сможешь устроить такой грандиозный триумф, какой невозможен в Риме, — величайший в истории мира.
Я старалась говорить легко и весело, хотя меня терзал ужасный страх, что он не вернется. Никогда, никогда не вернется с Востока, умрет, как Александр в тени Вавилона… Такая мысль лишала меня сил.
— Может быть, этого хватит, — отозвался Цезарь на мои слова, но не на мои мысли. Потом, после затянувшегося молчания, он сунул руку за пазуху своей туники и достал кожаный кошель. — Это тебе.
Я медленно открыла его и вытряхнула оттуда на ладонь серебряный медальон на тонкой цепочке. С одной стороны был отчеканен слон, на другой — надпись.
— Он принадлежал моей матери, — сказал он. — Слон — один из символов Цезарей: наш предок в решающий момент битвы убил карфагенского боевого слона. Мать получила его от отца, а теперь я хочу, чтобы он был у тебя.
Я наклонила голову, и он застегнул цепочку.
— Мать всегда носила его, а после ее кончины я хранил медальон у себя, ибо не находил женщины, достойной этой реликвии. Я очень любил мать, мне по-прежнему не хватает ее. Она умерла за шесть лет до нашей встречи. Пожалуйста, возьми его. Я не знаю, чем еще могу показать тебе, как ты мне дорога. Тебе одной удалось заполнить пустоту в моем сердце. Ты самое большое мое сокровище, самое ценное, что у меня есть.
Когда я почувствовала его пальцы на моей склоненной шее, я поняла, что это своего рода помазание. Так Цезарь принял меня в свою семью.
— Большая честь для меня, — сказала я, подняв голову, и коснулась медальона на моей груди.
Эта вещица была дороже любых украшений из золота, изумрудов, лазурита. Она оберегала его мать — единственную женщину, которую Цезарь всегда уважал и которой оставался верен. Теперь он отдал медальон мне, матери его сына.
— Я говорил тебе, что ты мое второе «я», — сказал он и коснулся губами моих губ.
Его губы вожделели меня, жаждали соединить нас. Я привстала на цыпочки и крепко прижалась к нему.
Кони терпеливо дожидались и поглядывали на нас, не беспокоясь о будущем.
— Ты возьмешь Одиссея? — спросила я шепотом.
— Нет, он слишком стар, — ответил Цезарь. — Он заслужил покой. И я не вынесу, если он падет на чужом поле.
«Ты прав, — подумала я. — В определенном смысле ты добрее к своему коню, чем я к тебе. Но, с другой стороны, я ведь не могу запретить тебе ехать, и даже отказ вовлечь Египет в войну не изменил твоих планов. Что еще могу я сделать, чем еще повлиять?»
Мои руки дрожали, когда я гладила его спину. Мы стояли на виду, открыты со всех сторон. Листва на ветвях еще не распустилась, чтобы укрыть нас от случайных взглядов.
— Идем, — сказал он и направился вброд через речушку. — Храм недалеко.
Это было единственное убежище на мили вокруг. Храм выглядел заброшенным, тропка к нему заросла, крыша местами обрушилась, однако старый мрамор с голубоватыми прожилками не потерял белизны, а округлые очертания отличались изяществом. Когда мы подошли ближе, я увидела в траве зеленых ящерок. Интересно, чей это храм? Мы дошли до дверного проема и заглянули внутрь. На пьедестале стояла попорченная временем статуя Венеры.
— Венера, — промолвил Цезарь. — Потрясающе. Даже здесь моя прародительница идет навстречу моим желаниям.
Мы вошли в храм. Плачевное зрелище: корни деревьев вздыбили черные и белые мраморные плиты пола, из щелей в стенах пробивался мох. Потрескавшаяся статуя наклонилась на своем пьедестале и смотрела на нас с тоской. У ее ног скопилась лужица мутной воды. Солнечные лучи проникали сквозь разрушенный купол, образуя на дальней стене круг света.
— Бедная богиня, — медленно произнес Цезарь. — Обещаю: если ты снова даруешь мне победу, по возвращении из Парфии я восстановлю твой храм.
Богиня никак не дала понять, что услышала. Ее незрячие глаза взирали сквозь проем на бурые поля.
— Похоже, сюда никто не заглядывает, — сказал Цезарь. — Мы совсем одни.
Он оперся одной могучей рукой о стену, повернулся ко мне и, нагнув голову, стал целовать мою шею, нежно поднимаясь губами вверх, к ушам.
Я наслаждалась прикосновениями его губ — они дарили мне счастье даже здесь, в не очень-то располагавшей к любовным утехам обстановке. В храме было сыро и холодно, по мокрому неровному полу сновали ящерки, в щелях копошились червяки. Однако я прижалась спиной к шероховатой осыпавшейся стене и позволила Цезарю прильнуть ко мне. Ощутив его худощавое мускулистое тело, я задрожала от желания. Мы так давно не были вместе как мужчина и женщина, и я изголодалась по близости; тем более никто не мог сказать, когда такая возможность представится нам в следующий раз.
Я откинула голову назад, закрыла глаза и отдалась нараставшему наслаждению. Он действовал молча, не производя никакого шума, кроме звука обуви, слегка елозившей по полу. Его губы, теперь еще более жадные, двигались по моей щеке к губам; когда он добрался до них, он поцеловал меня так крепко, что мне стало трудно дышать.
Кровь моя бурлила, сердце колотилось.
— Этот пол… он еще хуже, чем берег реки, — выдохнула я, сгорая от нетерпения.
— Я постараюсь, чтобы ты не касалась пола, — шепнул Цезарь мне на ухо, — воистину, это не место для царицы.
Потом он немного присел, перекинул мои ноги через свои бедра, одновременно подхватив меня под плечи могучими руками, и вошел в меня, практически держа на весу. Он любил меня молча, не закрывая глаз, глядя мне в лицо, а я каждый миг ждала, что умру от счастья и наслаждения. Я жаждала, чтобы его жизненная сила пронизала меня, чтобы я могла сохранить ее навечно, и пока это длилось, мне казалось, что так оно и будет. Но, увы, скоро все кончилось, и мы очнулись, дрожа и тяжело дыша, посреди маленького печального храма, который давно покинула красота.
Назад через поля мы ехали не спеша. С неба, прочерченного пурпурными полосками, на манер одеяния триумфатора, на землю струились причудливые косые солнечные лучи, как бывает только в римские вечера. Этот радостный ясный свет заливал все вокруг, и прямая спина Цезаря омывалась его золотом.
У ворот виллы мы не стали прощаться. Он просто взял поводья Барьера, сказал, что отведет коней на конюшню, и пожелал мне спокойной ночи.
Но могла ли я спокойно уснуть?
