верхом на мертвом пони; или, может быть, это была только шкура.
«Разве можно поверить, что столько знакомых мне умерло? – подумала она. – Столько мертвых… и столько предателей и прочей мерзости…» Она молча плакала, подавленная тяжестью окружающего, затягивающей ее в холодную вязкую бездну, где нельзя было дышать.
Уже утро? Что несет с собой этот рассвет? Где солдаты? Она выскочила из постели и подобралась к окну. Солнечный свет, отражаясь от черепицы на крыше под окном, ослепил ее.
Толпа все еще была там. При ее появлении поднялся шум. Она протянула из окна руки и закричала:
– Помогите! Помогите мне! О, добрые люди, освободите меня! – Она обезумела, увидев их, разодрала на груди платье и распахнула его, распущенные по плечам волосы свисали на подоконник.
– О-о-ох! – выдохнула толпа. Она походила на привидение, на сумасшедшую.
Толпа загудела, и кто-то начал выкрикивать:
– Спасем ее! Спасем!
Потом другие люди вновь развернули знамя Дарнли и замахали им перед нею. Часть толпы закричала:
– Долой! – накинулась на знамя, пытаясь разорвать его в клочья.
– Помогите! Помогите! – визжала она нечеловеческим голосом.
Зазвучал Эдинбургский колокол, призывая граждан к оружию.
Грубые руки схватили ее за плечи и втащили внутрь. Это был Мортон.
– Как только солдаты ушли поесть, вы подняли тревогу! – рявкнул он, уставившись на нее.
Какой-то миг она ничего не понимала. Потом вдруг увидела, что платье разорвано и грудь совершенно открыта его пристальному взгляду. Как это произошло? Как платье оказалось растерзанным?
– И вы еще удивляетесь, что люди называют вас шлюхой! – полным презрения голосом проговорил он. – В то время как выставляетесь обнаженной им на глаза! Так не рассчитывайте на подобающее королеве почтение! – злорадствовал он.
Потом глаза его остановились на лежащем на полу клочке бумаги.
– Что это? – подозрительно спросил он.
Бумага! Бумага выпала из корсажа! Разрывая в безумии платье, она забыла о бумаге! Но она обо всем забыла. Мария кинулась, чтобы схватить ее, бросившись на пол, и накрыла своим телом, прежде чем до листка добрался Мортон.
– Дайте мне, – приказал он.
Она сообразила, что смотрит на носок его сапога. Он занес ногу, точно собирался пнуть ее в лицо. Но она не сдвинулась с места.
– Отдайте! – приказал он, наклоняясь и вздергивая ее на ноги.
Она скомкала бумагу и крепко зажала в кулак. Он схватил руку и попытался разжать пальцы.
– Это моя бумага, моя королевская собственность, и я запрещаю вам брать и даже смотреть на нее, – заявила она.
Он рассмеялся:
– Весьма по-королевски. Какое самообладание! Но со всем этим теперь покончено. Отдайте ее мне.
Со всем покончено. Что он хочет сказать?
– Нет.
Он взял ее кулачок обеими руками и сильно сжал, как будто хотел раздавить грецкий орех. Она чувствовала, как пальцы ее разжимаются. Он собирается сломать ей руку! Правую руку, которой пишет…
– Ну вот! – Он разжал пальцы и выхватил бумагу, надорванную и почти не поддающуюся прочтению.
Насмешливо развернул и прочел.
– Не стоило из-за этого ломать руку, – небрежно бросил он. – Тут нет ничего важного.
– Кроме того, что вы вместе с другими подписали бонд на убийство моего мужа!
– Да неужели? Кто это сказал? Босуэлл? Очень похоже на него подделывать документы. У него полным-полно фальшивых бондов, вроде того, что он силой вынудил всех подписать в таверне Эйнсли, слегка подсобив вином и двумя сотнями солдат! – Он неторопливо, демонстративно разорвал бумагу и швырнул клочки на пол. – Я думаю, вам пора подкрепиться. Голод лишил вас рассудка. Я пришлю поднос. А потом с вами хочет поговорить секретарь Мейтленд.
Когда он вышел, Мария бросилась на колени и принялась собирать клочья бумаги. Может быть, их потом можно будет составить. Самое важное, чтобы она сама могла их прочитать и узнать правду.
Устыдившись, она постаралась прикрыть обнаженную грудь. Зачем разодрала одежды? Она даже не помнит, как сделала это. Неужто действительно лишилась рассудка?
Через несколько минут появился поднос, принесенный солдатом. Мария закуталась в покрывало и стала медленно есть фрукты и хлеб. У нее не было аппетита, но, если она в самом деле настолько обезумела, что разорвала платье, надо подкрепиться. Потом улеглась и попыталась отдохнуть.
Открыв глаза, она увидела Мейтленда, стоявшего в изножье кровати. Солдаты ушли. Исчез и поднос. Она ощущала слабость. Впрочем, кажется, удалось поспать. Она с трудом села и заговорила:
– Дорогой секретарь, я вижу, сегодня вы узнаете меня.
Он предпочел не обращать внимания на насмешку.
– Простите, что нарушил ваш сон. Лорды поручили мне узнать, расстались ли вы с Босуэллом. Если да, они готовы вернуть вам власть.
– Вернуть власть? – переспросила она. – Разве я ее лишена? Я имею в виду, законным образом. Но можете сказать им «нет». Я никогда не расстанусь с графом Босуэллом, с моим венчанным мужем.
Мейтленд выглядел опечаленным.
– Моя дорогая мадам. Я так давно знаю вас, и, благодаря жене, которая знает вас с детства, мне тоже кажется, что я знал вас всегда. Пожалуйста, прошу, взгляните на него и поймите, кто он есть на самом деле. Поскольку развод с его первой женой был получен в результате сговора, это, безусловно, незаконно. Вас с ним больше ничто не связывает. Вы можете с ним расстаться. Вы теперь в безопасности.
В безпасности! Снаружи бушующая толпа, а сама она в полном заключении, в руках изменников-лордов! Она не могла сдержать легкого безнадежного смешка и сказала:
– Нет. Он мой муж, и я никогда его не оставлю. Я бы с радостью села с ним в лодку и вышла в море, отправившись по воле ветра испытывать судьбу.
Мейтленд расстроился.
– Вот чего я опасался. Вы должны знать всю правду о нем. Скажу вам, что он писал письма своей первой жене, уверяя ее, что считает вас просто любовницей. – Она не ответила, и он продолжал: – Он наносил ей визиты в замке Кричтон и по-прежнему навещал ее в постели.
Она откровенно расхохоталась.
– Это ложь!
– Так вы не оставите его?
– Никогда. А если вам надо привести конкретную причину этой стае шакалов, именующих себя лордами, скажите им, что я беременна и не допущу, чтобы на этом ребенке стояло клеймо незаконнорожденного, как на лорде Джеймсе!
Толпа на улице все вопила. Мейтленд печально взглянул на нее.
– В таком случае, боюсь, нам придется, из страха пред гневом толпы, принять меры к вашей защите от ее ярости. А раз вы не образумились и не набрались сил, возможно, понадобится облегчить ваше тяжкое бремя. Сдается мне, корона чересчур тяжела для столь нежной шейки.
В тот вечер ей устроили церемониальный переезд в Холируд. С обеих сторон ее
