которой ползли закатные тени.
Следующие несколько дней прошли как в тумане. Отец обо всем позаботился в завещании. Он согласился на прощание в церкви, но при условии, что после этого будет барбекю. Дом он завещал матери, а мне оставил сумму достаточную, чтобы расплатиться со всеми долгами и немного попутешествовать. Он даже завещал небольшую сумму тете Джун в благодарность за все, что она для нас сделала. Его похоронили рядом с маленькой Сарой и его родителями, которые умерли задолго до моего рождения. Когда его опускали в могилу и мы с матерью одиноко стояли среди незнакомых по большей части людей, кое-что бросилось мне в глаза. Фамилия моего прадеда, итальянца, от которого я якобы унаследовала смуглый цвет кожи, была совсем не итальянская: Браун. Столько лжи от любимых людей. Пока все расходились, оставив за собой горстки земли и единственную розу, брошенную матерью на гроб отца, я смотрела на аккуратный ряд фамильных надгробий с именами, свидетельствующими о бледной коже.
– Не хотите бросить землю на гроб?
Я уже стояла у могилы одна, когда агент похоронного бюро протянул мне маленькое жестяное ведерко. Я протянула руку, взяла горсть земли, чтобы рассыпать по крышке гроба, и тут же забыла о фамилиях своих предков.
На кладбище мать не плакала – она приберегла слезы на поездку в машине домой. Элис пришлось остановиться, и я втиснулась на заднее сиденье к матери и тете Джун. Мы взяли ее за руки с обеих сторон, и она дала волю своему горю. Это горе казалось таким огромным и страшным для нее, совсем маленькой и беззащитной, таким полным чувств, которые, как мне всегда казалось, у нее отсутствовали.
День выдался прохладным для сентября, но мы обещали устроить барбекю после похорон. Марк узнал о смерти отца и приехал, один. Я была рада его видеть, но он лишь обнял тетю Джун и Элис, выразил соболезнования нам с матерью и сразу уехал. Я знаю, что мать была благодарна ему за это. В доме толклись гости. Такое скопление людей в доме, где никогда не принимали гостей, казалось чем-то абсурдным, и мать, явно чувствуя себя не в своей тарелке, непрестанно суетилась: протирала запотевший стакан с водой, смахивала с полок несуществующую пыль, выравнивала ровно висящие фотографии. Наконец, я заставила ее сесть, взяв под руку и усадив в любимое кресло отца и сунув в руку стакан виски, чтобы успокоить.
– Он был единственным здравомыслящим человеком в доме, – она взяла книгу, которую отец оставил на столике рядом с креслом.
– Ты тоже здравомыслящая, мама.
Она лишь молча погладила обложку книги.
Я положила ей на тарелку еды со стола, где стояли хот-доги, нарезанные треугольничками бутерброды и квадратные печенья, состоящие из сахара, кокоса и мараскиновых вишен. Незнакомый мужчина протянул руку с другой стороны стола и взял печенье с арахисовой пастой. Внезапно он заговорил, заставив меня вздрогнуть.
– Помню, как-то раз ваш отец рассказал анекдот. Между нами говоря, – он огляделся по сторонам, как будто собирался открыть какую-то великую тайну, – пожалуй, такой анекдот на работе рассказывать не стоило. Отличный был мужик. Всегда шутил. – Он откусил кусок печенья и кивнул в сторону моей матери: – Передайте мои соболезнования вашей маме.
Когда он говорил, изо рта вылетали крошки печенья, что при любых других обстоятельствах, скорее всего, вызвало бы у меня отвращение, но в тот момент у меня не было сил даже на это.
Я не помню, чтобы отец рассказывал анекдоты. Помню, как он читал в гостиной, подстригал газон и пил виски вместе с мамой. Если напрячь память, я могу представить его на пляже с детективом в одной руке и бутылкой пива в другой или у гриля, где он проверяет стейк на готовность или переворачивает бургеры. Но даже дав волю воображению, я никак не могла представить, как он рассказывает анекдоты. Бывало, когда мы чистили водосточные желоба, готовя дом к зиме, он рассказывал истории. Мы занимались этим вдвоем, без матери, и, возможно, как раз поэтому он рассказывал их именно тогда. Мать оставалась в доме и наблюдала через окно, волнуясь каждый раз, когда я забиралась на стремянку, чтобы помочь отцу.
– Я когда-нибудь рассказывал тебе про твоего деда? Его дважды ранили в Первую мировую – в грудь и в спину. Не помню, что это была за битва, но знаю, что он лежал в госпитале во Франции, в маленьком городке у моря.
Стоя на стремянке рядом с ним, я запустила руку в перчатке в желоб, вытащила горсть листьев и бросила на землю.
– Он выздоровел?
– Ну конечно. Никогда в жизни не жаловался. На здоровье, во всяком случае.
– Жаль, что я его не застала.
– Мне тоже. Веселый был мужик. Помню, рассказывал, как он лежал на койке там, во Франции, и свистел медсестрам, а потом притворялся спящим. – Отец хмыкнул. – Хороший был человек.
Отец замолчал, ухватившись руками за стремянку и обратив взгляд в небо.
– Все нормально? – спросила я.
– О да, просто вспоминаю. Чем старше становишься, тем больше вспоминаешь. Вот тебе шутка: как брюки ставят на место?
Я пожала плечами.
– Дают ремня.
Отец рассмеялся, и хотя я не поняла юмора, тоже засмеялась вместе с ним. Мне было смешно, оттого что смешно ему.
– Твой дед любил повторять.
Было несправедливо, что мы так редко смеялись вместе с отцом. Обычно я жаловалась ему на мать, а он ее защищал – вот и все наши разговоры. Мне хотелось бы, чтобы он чаще смеялся, и я чувствовала себя обманутой и немного раздраженной тем, что он не дал мне такой возможности.
– Чушь. Опять ты выдумываешь. Ты вообще слишком много думаешь. – Тетя Джун сидела напротив меня за столом в доме. Элис уехала обратно в Бостон, оставив тетю Джун с нами на несколько дней. – Отец любил тебя и твою мать. Просто он был… сдержанный.
Я отхлебнула чаю.
– Видимо, все же не настолько.
– Людям всегда хочется сказать об умершем что-то хорошее. Особенно когда рядом его родные. Возможно, он все это выдумал.
– Тетя Джун? – Я взяла со стола одно из оставшихся квадратных печений и слизала сахарную пудру, прилипшую к пластиковой пленке.
– Ну, я-то познакомилась с твоим отцом за десять с лишним лет до твоего появления на свет и, хотя никогда не считала его особенно веселым, знаю, что он тебя любил.
Казалось, она хотела что-то добавить, но промолчала, хотя я видела в ее голубых глазах какую-то сверлящую мысль. Мать, пожаловавшись на мигрень, ушла спать, а мы с тетей Джун убрали и вымыли
