все, чтобы она не расстраивалась утром, по крайней мере не слишком сильно. Смерть мужа и грязь в доме – так я могла лишиться обоих родителей.
Меня всегда занимало, что за тайны люди уносят с собой в могилу. Иногда ненамеренно – вещи, которые они просто так и не успели сказать, например «прости» или «деньги спрятаны в коробке из-под ботинок в стенном шкафу». Но некоторые тайны настолько мрачны, что им лучше оставаться в могиле, а такие бывают даже у тех, кто излучает свет и радость. Иногда ложь укореняется так глубоко, что становится правдой, спрятанной в дальних уголках сознания, пока смерть не сотрет ее и мир не станет немножко другим. Тайны и неправды могут начать жить своей жизнью, их можно выкручивать, манипулировать ими, но иногда они вырываются в мир из уст того, кто начинает терять рассудок.
Глава одиннадцатая
Джо
В моменты, когда тусклый свет реальности уступает место яркости сновидений, я парю между сном и бодрствованием в пространстве, где мое тело невесомо, где нет красок, куда сквозь дремоту едва просачиваются звуки, а мир по другую сторону сомкнутых век кажется одновременно близким и далеким. Когда я уже приближаюсь к дверям сна, за дверью слышатся приближающиеся голоса, их два. Один, я знаю, принадлежит Лее. Второй до боли знаком. Меня, несмотря на три одеяла, пробирает дрожь, но не от холода. Дверь приотворяется, и в комнату заглядывает Лея.
– Я кое-кого привела.
– Здравствуй, Джо.
Кора входит в комнату вслед за нашей дочерью. Мутными от принятых лекарств глазами я жадно смотрю на нее. Талия у нее по-прежнему тонкая, ноги короткие и крепкие, на лице слабая улыбка. Время наградило ее морщинами у рта и глаз, в каштановых волосах появились серебряные нити и, стыдно сказать, нос у нее слегка кривой.
– Кора.
Мне хватает дыхания, только чтобы выговорить ее имя. Теплая волна смущения заливает мои ввалившиеся щеки, и я пытаюсь сесть в постели. Но сил не хватает, и я падаю назад на подушку. Кора нагибается и прикасается к моей руке. Я осторожно накрываю ее ладонь своей, ощущая касание кожи. Кожи, которая некогда была упругой, молодой и полной любви. Теперь она приобрела мягкость, которая приходит к старости. Она не превратилась в пергамент, пока нет. Мягкая, как растаявшее мороженое. Кора задерживает руку на мгновение, но потом убирает ее и отступает к изножью кровати.
– Рада тебя видеть, – она подтыкает одеяло мне под ноги.
Я с удивлением ощущаю желание – то же самое желание, которое испытал к ней в тот день, когда вошел в гараж и увидел ее на своем табурете за кассой. Желание на пороге смерти – жестокая шутка.
В комнате повисает неловкая тишина. Лея садится на вторую кровать, закинув ногу на ногу и опершись спиной на стену. Она смотрит на свою мать, а не на меня. Ждет. Кора обирает катышки шерсти с моего одеяла.
– Я так и не попросил прощения. – Слова вырвались наружу из-под спуда. Мысленно я просил прощения сотни раз. Ночами, лежа без сна, пытался подобрать правильные слова, чтобы она смогла простить меня. Но таких слов не было. Теперь я это знаю. – Я виноват перед тобой. Ты ничем не заслужила того, как я с тобой поступил.
– Нет, не заслужила. – Она сложила руки на коленях. – Но это в прошлом.
– Я сам не знаю почему. – В горле собрался комок, и я откашлялся. – Я спрашивал себя миллион раз, но у меня нет ответа.
– Парни, которых ты тогда называл друзьями, трепались по всему городу, что ты не умеешь пить и что тобой овладели индейские демоны. – Она глубоко вздохнула. – Это убивало твоего отца. Ему-то казалось, что люди уже… изменились, что ли. Я сказала им, что демоны тут ни при чем, а дело в твоем поганом характере.
– Спасибо, что защищала меня.
– Я тебя не защищала, Джо. Я говорила, как было на самом деле. Тому, что ты сделал, нет оправданий.
– Ну, все равно спасибо.
Лея сидела на второй кровати – она впервые видела, как разговаривают ее родители.
– Я одного не понимаю – почему ты так и не вернулся. Столько лет прошло. Даже после того как Мэй рассказала тебе о Лее, и когда умер твой папа – так и не вернулся.
– Я всегда считал, что Лее без меня будет лучше.
– Этого мы уже никогда не узнаем. Но тебе надо было вернуться, – сказала Кора.
– Я не спорю, Кора.
Мне было приятно произносить это такое родное имя столько лет спустя.
* * *
Угнав папин пикап и едва не переехав Арчи Джонсона на обочине дороги, я рванул дальше, не останавливаясь. Мимо маленьких городков с названиями, привезенными из-за океана: Труро, Лондондерри, Амхерст. Я проезжал мимо съездов, которые вели к красным обрывам, отступающим под напором приливов. Миновал зеленые леса Нью-Брансуика, останавливаясь, только чтобы заправиться и перекусить. Украденных денег и того, что оставалось в кошельке, хватило бы ненадолго, но это меня не волновало. На уме у меня было другое. На джинсах бурели пятна крови, и каждый раз, опуская на них взгляд, я надавливал на педаль сильнее. У самой границы Нью-Брансуика и Квебека я остановился на стоянке для дальнобойщиков и заплатил двадцать пять центов за душевую кабину и еще десять за полотенце и малюсенький кусочек мыла. Он не столько мылился, сколько царапался, оставляя на коже тонкие красные полосы. Я попытался отстирать кровь, но она не отстирывалась – вечное свидетельство моих преступлений. Вымывшись и с ржавым пятном на джинсах, я выехал из Приморских провинций в незнакомые земли и направился на запад, как, похоже, делают все люди, ищущие сами не зная чего. Я пересек Квебек, остановившись лишь дважды, чтобы залить бензин, и еще раз, чтобы отлить на обочине. Города я объезжал. Наверное, они прекрасно подходили для того, чтобы затеряться в них, но я хотел затеряться где-нибудь в другом месте. Мне нужно было избавиться от той части себя, которая могла сделать больно тем, кого я любил, а для этого требовалось одиночество.
* * *
Кора пошевелилась в изножье кровати, коснувшись моих тонких ног.
– Ты мог бы вернуться домой, попытаться разобраться в том, что произошло. Возможно, у нас ничего бы не получилось, но ты мог бы быть отцом.
На секунду я чувствую приглушенный, но знакомый и отвратительный прилив гнева. На мгновение мне хочется
