закричать ей: «Если бы я раньше узнал, что стал отцом, может, и вернулся бы». Но я молчу. Закрываю глаза и жду, пока гнев, на который я не имею никакого права, отступит. В конце концов, это не Кора меня бросила и не она решила, что мне нельзя быть отцом. Единственный человек, на которого я вправе злиться, – я сам.
– Я едва не вернулся. Один раз. Где-то в Онтарио полицейский увидел, что я сплю в пикапе. Думал, он знает, что пикап угнан, вытащит меня и отправит домой в наручниках. – Я замолкаю, вспоминая, как забилось сердце, когда он постучал в окно и пробудил меня от глубокого сна. – Но он просто проверял, жив ли я. Велел мне ехать дальше. Я и поехал. Папа так и не заявил в полицию об угоне – щедрость, которой я не заслужил.
– Странно подумать, что бы произошло, если бы твой папа все-таки заявил в полицию и тебя бы вернули домой, – говорит Кора.
Я смотрю на Лею – она молча улыбается.
– Папа, почему ты не вернулся? Даже после того как узнал про меня.
Я едва не плачу при слове «папа», прозвучавшем тихо, почти благоговейно. Возможно, лишь для меня одного. Кора, кажется, ничего не заметила, а Лея молча смотрит на меня в ожидании ответа. Я пытаюсь сглотнуть комок в горле и с трудом выдавливаю слова.
– Я хотел, и я пытался. Но после всего, что сделал твоей маме и своим родным… не мог. И не потому, что не любил тебя. С того самого момента, как Мэй рассказала мне о тебе, я любил тебя больше всего на свете. – Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Даже разговор приводит меня в изнеможение. – Зато ты не тосковала бы по мне, если бы я снова натворил дел и сбежал. Это не как с мамой. Она знала Рути. Она знала Чарли. Она горевала о тех, кого знала и любила. Но я никак не мог причинить тебе горя, пока ты не знала меня. Чушь говорю, да?
Лея пожимает плечами и подает мне стакан воды.
– Вот и делал единственное, что умел: оставался подальше и посылал деньги.
– Деньги не заменят ни отца, ни сына. – Лея мудра, как Мэй.
– Нет, конечно, ты права, и мне больше нечего сказать в свое оправдание, кроме того, что я виноват.
* * *
К тому времени, когда я добрался до Су-Сент-Мари, я уже три дня ничего не ел, кроме колы и картофельных чипсов, и мне нужно было поесть чего-то горячего и существенного. Но деньги кончились. Я заехал на заправку на окраине города в надежде найти кого-то, кому требуется временный работник, чтобы заработать себе на горячий душ и еду.
Я вошел, и над дверью звякнул колокольчик. Мужчина за прилавком выпрямился и смерил меня взглядом.
– Не знаете, тут нет какой-нибудь работы? – спросил я, тоже выпрямившись и засунув руки в карманы.
Кассир окинул взглядом мою одежду и усталое лицо.
– Не для тебя, – он взял у меня деньги и сморщил нос.
– Я дам тебе работу.
Обернувшись, я увидел мужчину постарше, такого же темнокожего, как я сам, на целый фут выше ростом – он стоял в дверях, собираясь заплатить.
– Дом можешь покрасить? – спросил он.
– Красить умею.
Он отодвинул меня в сторону и расплатился.
– Иди за мной.
Мы вышли к колонкам, где стоял новенький синий пикап, за лобовым стеклом которого висело украшенное бисером перо. Старый папин пикап смотрелся рядом с ним жалко. Я ехал за темнокожим мужчиной мимо ухоженных газонов и киосков с мороженым, пока мы не остановились в конце улицы у двухэтажного дома с аккуратной лужайкой. За домом начинались пустые поля, заросшие высокой травой. Выбравшись из машины, я увидел, что под карнизами газон усеян белыми хлопьями краски. Кто-то установил леса, но маляров нигде не было.
– Я нанял молодого парня покрасить дом, местного. Он содрал старую краску, взял плату за первую неделю, и больше я его не видел.
В гараже стояла впечатляющая стойка с ружьями, квадроцикл и висела неосвежеванная туша оленя. Мужчина указал на жестянки с краской, стоявшие на полу.
– Сколько, думаешь, тебе понадобится времени, чтобы покрасить весь дом?
Я вышел из гаража, прогулялся вокруг здания.
– Два слоя, одна сторона за день. Две стороны меньше других. Сейчас лето, можно работать допоздна. Наверное, дней шесть.
– Отлично, приступай завтра.
Он надел толстые кожаные перчатки и, взяв нож с широкой рукояткой и еще более широким лезвием, повернулся к оленю, который висел с высунутым языком и помутневшими глазами.
– Я думал, может, сегодня начну.
Возможно, благодаря Божественному провидению в этот момент у меня заурчало в животе. Глаза мужчины сузились, а уголки рта поползли вверх.
– Давай так: я заплачу тебе за первый день, и начинай завтра, на рассвете.
Он стянул одну перчатку, сунул руку в карман и вручил мне пятнадцать долларов. Я взял деньги и пошел к пикапу. Я был благодарен ему, но не собирался этого показывать. Не люблю, когда кто-то имеет надо мной подобную власть.
– На рассвете! – крикнул я через плечо.
Забегаловка, которую я заметил раньше по дороге, уже заполнялась к ужину, и я заехал на парковку, едва не оставив в рытвине колесо. Внутри висела табличка «Садитесь за любой столик» с пририсованной карандашом улыбающейся рожицей в уголке. Я взял с маленькой металлической стойки открытку, а когда подошла официантка принять заказ, попросил у нее ручку. Я заказал чизбургер с картошкой фри и колу, а потом перевернул открытку и начал писать: «Дорогие мама и папа, простите меня, пожалуйста». Хотелось написать что-то еще, но слова растворились в чаду, стоявшем внутри заведения. Я перевернул открытку картинкой вверх, оставив свое извинение прозябать в темноте.
Теперь еда не оказывает на меня такого действия, как в тот день, – с тех пор как меня начали лечить, сначала чтобы поставить на ноги, а потом чтобы продержать в живых еще чуть-чуть, все отдает металлом. Несколько недель назад я отказался от процедур. Знай я заранее, что лечиться бесполезно, я бы отказался от уколов и химиотерапии, лишь бы вкус еды оставался таким же, как раньше. Но тот чизбургер был самым вкусным в моей жизни. Из него брызнул горячий жирный сок и обжег мне губу, оставив маленький красный волдырь, но я не обратил внимания. Очистив тарелку, я взял открытку и спросил, как проехать к почте. Это была первая из многих открыток, которые я отправил домой вместо себя. Мама до сих пор, даже когда я лежу на
