краю канавы в паре футов от меня.
– Я не представляюсь каждому встречному и поперечному. Разве тебе так важно знать, как меня зовут?
– Пожалуй, что нет.
Она была странная, но в ней было что-то умиротворяющее. Мы тихо сидели, глядя на тучи, в ожидании дождя.
– Хочешь, скажу, как меня зовут? – спросил я.
– Ну, если тебе самому хочется.
– Джо.
– Джо. – Она заправила выбившуюся прядь за ухо. – Итак, зачем же ты приехал сюда через всю страну, Джо?
Она указала на номера пикапа.
– Просто нужно было уехать.
– В бегах, значит.
– Мы все от чего-то бежим.
– Да ты прямо король индейской философии.
– Понятия не имею, что это такое.
Она просто молча разглядывала меня, а я отвернулся и смотрел на траву.
– Осуждаешь? – сказал я, чтобы нарушить молчание.
– Вот еще. Я никого не осуждаю. Я тебя не знаю, Джо. Ты похож на тех индейцев, которые уходят в поля, чтобы найти себя. – Она рассмеялась. – Пожалуй, так лучше, чем белые. Те приезжают сюда, чтобы покончить с собой.
Молния снова разорвала небо, и почти сразу низко пророкотал гром.
– Надеюсь, я успею дойти домой до дождя. А то у меня новые тапки, не хотелось бы испортить их, даже толком не разносив.
Она подняла ногу, демонстрируя новые кроссовки, белые с черными шнурками.
В отличие от мужчины, которому я красил дом, рядом с ней, здесь, среди пустых полей, мне стало спокойно. В бескрайних просторах было где затеряться мыслям. Я попытался снова собрать их, но вместо этого открыл рот и сказал первое, что пришло в голову:
– Как ты думаешь, у нас и правда дурная кровь? У нас, индейцев, действительно есть в крови что-то такое, что делает нас дурными?
Она рассмеялась, и в этот момент ударил гром, заглушив ее смех. Зрелище получилось жутковатое: она беззвучно смеялась, откинув голову, а вокруг грунтовой дороги под низкими темными тучами все быстрее бежали волны травы.
– Пахнет от тебя дурно, это да, но это легко исправить в душе. С чего ты взял, что наша кровь дурная?
– Услышал когда-то давно, и с тех пор все пошло наперекосяк.
– Что значит – наперекосяк?
– Кажется, люди меня избегают. И иногда я им в этом помогаю.
Я вытянул вперед руку. Пожелтевшие пятна синяков едва просматривались в тусклом свете. Шрам от зубов Коры, оставшийся на костяшках, затянулся и превратился в тонкую белую черту на смуглой коже.
Она взяла мою руку в свои, осмотрела и положила обратно мне на колени. О шрамах она не спросила, да этого и не требовалось. Я молчал, и мы вместе смотрели, как первые тяжелые капли дождя начали выбивать ямки в пыли.
– Знаешь, что я думаю, Джо? – Она оперлась ладонями на землю по бокам от себя, собираясь подняться. – Думаю, мы все поступаем дурно, но это еще не значит, что мы дурные.
Она встала и посмотрела на меня снизу вверх, и контуры ее лица расплывались на фоне темного неба.
– Может, тебе и не везло, но дурная кровь тут ни при чем. Не забывай, сколько дерьма на нас вылили. За каждым из нас, кто живет сегодня, стоят предки, которым в свое время досталось. То, что ты жив, – уже чудо, так что нечего разводить про дурную кровь. Признай свои ошибки, попробуй их исправить и живи дальше. Мы должны это тем, кто не выжил. – Она отряхнулась и, нагнувшись, подобрала собранную траву. – Не хочешь меня подвезти?
Как только мы забрались в пикап, небеса разверзлись. Грохот дождя по крыше и хруст гравия под колесами положили конец разговору, женщина указывала мне дорогу длинным тонким пальцем. На повороте стоял маленький, пестро раскрашенный дом. Вокруг раскинулись садик и огород, полный цветов и овощей. Струи дождя хлестали по листьям плодовых деревьев.
– Милый дом.
– Люблю, когда вокруг красиво. – Она открыла дверцу. – Подожди здесь, Джо.
Она положила траву на крыльцо, вышла в огород и склонилась над грядками, потом подошла к деревьям. Вернувшись с пучками морковки и редиски и несколькими яблоками, она протянула их мне в окно.
– Удачи тебе, Джо. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.
– Уже рад, что нашел тебя. Спасибо.
– Не надо благодарить, просто береги себя.
Она хлопнула ладонью по дверце пикапа и побежала в дом. Я смотрел на льющуюся сплошным потоком воду, размывающую все по другую сторону лобового стекла. Мне стало неожиданно грустно, когда она исчезла в доме, захлопнув за собой белую, разрисованную цветами дверь.
Когда дождь приутих и дворники начали справляться с потоками воды, я выбрался обратно на главную дорогу. В такую грозу радио было включать бесполезно, и я ехал, слушая свои мысли и шум дождя. Ехал, пока серые тучи не остались далеко позади, превратившись в отражение в зеркале заднего вида.
* * *
– В ней было что-то такое, что успокаивало, так же как рядом с тобой. – Я поворачиваюсь к Коре, и она поднимает на меня глаза и улыбается. – Потом я несколько раз приезжал туда, чтобы узнать, не захочет ли она увидеться снова, но так ни разу и не остановился, не вышел из машины и не постучал в ту дверь. Только в самый последний раз. Но это уже другая история, не сегодня.
В комнате стало тихо. Лея и Кора смотрели себе на руки, а я разглядывал потолок, за десятилетия пожелтевший от сигаретного дыма.
– У тебя чувства слишком быстрые и сильные, Джо. Любовь, ненависть, вина, гнев. Иногда нужно немного полегче, – говорит Кора, склонив голову набок.
– Думаю, теперь это уже неважно.
Я пытаюсь посмеяться над приближающейся смертью, но ни Кора, ни Лея не улыбаются.
* * *
В тот день, после того как встретил ту женщину в поле, я остановился, не доезжая до Пустошей в провинции Альберта, и нанялся на ранчо – разгребал навоз, чинил изгороди и прочее, без пяти минут ковбой. Ни с кем не общался, нашел в бараке несколько книг, вестерны Луи Ламура и Зейна Грея. Больше года я читал и перечитывал одни и те же книги, и руки у меня стали жилистыми, спина окрепла, а кожа обветрилась. Заработанные деньги я откладывал и хранил в надежном месте.
Когда работа надоела, я поехал к океану, похожему и одновременно непохожему на тот, который я знал. Горы, казалось, росли прямо из воды. Волны были выше и теплее. Водоросли переливались разными цветами. Вечнозеленые деревья пахли жизнью. Я устроился на работу в поселок лесорубов в нескольких часах езды от океана и ближайшего жилья. Пикап оставил на парковке компании и ездил в
