«Я лишусь ее – и с нею уйдет часть моей силы и веры в самого себя. Сколько бы блистательных сражений не выиграл мужчина, какое бы богатство он не стяжал и как бы высоко не вознесся над всеми, с кем мог соперничать, жизнь не будет полна для него без самой восхитительной и желанной победы – победы над женщиной, к которой его влечет.
Я лишусь ее – и угрюмо померкну: меня не будет больше озарять ее горящий от восхищения взгляд. Что мне оружие и доспехи, если на них никогда не заиграет солнце? Что мне мои силы и стремления, если восторг в глазах любимой не воспламенит меня и не заставит душу просиять?
Я лишусь ее – и потеряю надежду на то единственное место на земле, где всегда буду принят и любим – ее объятия. Мне нечего мечтать о надежном убежище, за дверями которого остались бы мои тревоги. Пара любящих рук, скользящих по твоему телу, и устремленные на тебя любящие глаза врачуют все болезни, но кто теперь исцелит меня любовью? Мне суждено в одиночку выступать против всех жизненных невзгод и самому перевязывать свои раны.
Было у царя Соломона шестьдесят цариц и восемьдесят наложниц, и девиц без числа. Но единственной была она, та, подле которой он чувствовал себя царем. Та, чья близость снимала с него бремя власти. Та, чьи ласки превращали в песню его слова.
Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Еще не истек наш срок, и покамест мы не оторваны друг от друга. Так поспешим насладиться нашим последним мгновением!»
«…Любящий человек открывает душу свою подобно вратам крепости, и лишь от доброй воли предмета любви зависит теперь его будущность…»
Он послал за ней лишь тогда, когда солнце низко склонилось к западу, готовясь вот-вот сгореть в полыме заката. К тому времени, верно, все офицеры в лагере успели выслушать красочное повествование о том, как, путешествуя по Европе, Кутузов посетил лекцию о собственной ране. Должно, и других историй за полтора с лишним года его отсутствия приключилось немало, раз развлекал он ими старых товарищей несколько часов кряду. Василиса же словно и не являлась истинной целью его визита. По крайней мере, в людских глазах это должно было выглядеть именно так.
К тому времени, как посланный за девушкой денщик передал ей приглашение Михайлы Ларионовича, Василиса, как это ни смешно, по-прежнему была облачена в лазоревое платье с золотой шалью на плечах. За весь день, как обычно заполненный работой, она так и не сменила наряда – с раздавленной душою не до того. Молча поднявшись, девушка проследовала к той палатке, на которую ей указали. Очевидно, Кутузов договорился с ее обитателями о том, чтобы этим вечером и ночью их жилье находилось целиком в его распоряжении.
Войдя, Василиса вздрогнула: словно и не минуло четырех лет с того вечера, когда она впервые отважилась навестить Михайлу Ларионовича у него на квартире. Все было так же, как и тогда: блюдо с фруктами и бутылка вина посредине палатки, одна-единственная свеча, разгонявшая полумрак, в углу, а на покрывале поверх сенного матраса, служившего постелью, в привольной, непринужденной позе встречал ее сам хозяин. Как и некогда в Ахтиаре, не было на нем ни мундира, ни башмаков, одна рубаха и панталоны с чулками.
Чувствуя полную опустошенность, в которой не было место ни боли, ни отчаянью, Василиса встретилась с ним взглядом. Внешне Михайла Ларионович почти не изменился, лишь побледнели шрамы на висках, но исходила от него еще большая, чем прежде, сила и уверенность в себе.
– Ну, здравствуй! – сказал он неопределенно, испытующе глядя на нее.
– Здравствуйте, ваше высокоблагородие! – ровным голосом приветствовала его Василиса. Не дожидаясь приглашения, она опустилась на покрывало другой постели напротив него.
Кутузов нахмурился:
– Ты, что, забыла, как меня зовут? – спросил он.
– Никак нет, – отвечала Василиса, дивясь тому, насколько бесстрастно ей удается держаться, – только раньше я дерзала вас по имени называть, а теперь – нет.
– Напрасно! – убедительным тоном произнес Кутузов. – Пусть все останется по-прежнему.
– По-прежнему, – с леденящей душу улыбкой возразила Василиса, – не будет уже никогда.
Голос девушки не взвивался и не дрожал – в душе у нее был мертвенный покой, как у матери, только что лишившейся ребенка и оттого не чувствующей жизни в себе самой.
– Денег тебе хватило? – ничем не обнаруживая смущения или неловкости, перевел разговор на другое Кутузов.
– Хватило, благодарю покорно, – чуть поклонилась ему Василиса. – Если б вы еще год или два не появлялись, и тогда хватило бы.
– Что, поделаешь, Васюша! – вздохнул офицер. – Вышел мне не отпуск, а миссия в Европу по заданию императрицы. О том рассказывать долго, да и нужды нет. Я человек военный, себе не принадлежу, сама понимаешь, а писем из Европы в наш лагерь не отправить.
Никак не откликаясь на его слова, Василиса смотрела на свечу в углу палатки. Что-то роднило и мужчину, и женщину в этот момент с вражескими армиями, выжидательно стоящими друг против друга, но никак не решающимися начать наступление.
– Я подарок тебе привез, – продолжал Кутузов, вглядываясь в ее лицо, но не видя, чтобы оно хоть сколько-нибудь дрогнуло. – Вот, к цвету твоих глаз подобрал.
Он протянул ей длинные, изящно обрамленные серебром серьги из дымчато-серого камня с прожилками. Василиса взглянула на них, и губы ее против воли начали кривиться, а в горле встала удушающая боль.
– Супруге их своей подарите! – с трудом выговорила она. – Мне теперь от вас подарки принимать негоже.
– Супруге? – усмехнулся Кутузов. – Ты мне здесь о ней не напоминай, здесь я человек свободный.
– Кто ж вас жениться неволил?
– Да служба, кто же еще! Человеку с моим положением должно жену иметь родовитую – на то сама императрица намекнула при вручении ордена. Вот и пришлось… Думаешь, я рад? Двух месяцев с венчания не прошло – уже в армию сбежал. А куда мне было деваться? Это человек маленький, незаметный волен в жены брать кого заблагорассудится, а наша семья в столице на виду и при государственных делах. Разве мог я против семьи пойти? И никто бы не пошел на моем месте. Ну да полно! Выпьем лучше давай за встречу!
Он потянулся за вином, но Василиса покачала головой, отказываясь от угощения:
– Мне и без вина весело, – объявила она.
– Да не бери ты в голову! – уже несколько горячась, настаивал Кутузов. – Эта моя женитьба нам с тобой ничем не помешает. Завтра же вместе отправимся к месту моей службы. Там я всему хозяином буду – полк под мое командование отдали – а стало быть, и тебе уважение оказывать станут.
– Хорошо же вы обо мне думаете, – воскликнула Василиса, – если такое бесчестие предлагаете!
– Я тебе предлагаю не разлучаться, – сказал Кутузов, беря ее за руку и настойчиво глядя в глаза, – а иного способа у нас нет.
Видя, что девушка молчит, он счел это за колебание и добавил:
– Супруга, она у меня по служебной необходимости, а ты – потому что душа просит. Она как жила в Петербурге, так там и останется, а ты за мной всюду следовать будешь.
Василиса горько расхохоталась:
– Вам, Михайла Ларионович, впору веру менять на мусульманскую, чтобы было у вас на каждый случай жизни по жене!
– Ты никак меня корить вздумала?
– Что вам мои укоры, – усмехнулась девушка, – раз уж вы Бога не побоялись! Сколько раз мне надежду подавали, а сами…
– А ты-то сильно Его боишься, если замужняя о новом браке думала?
Удар был нанесен так неожиданно, что Василиса на миг перестала дышать, с ужасом глядя на человека, которого так любила. А он спокойно продолжал:
– Думала, я не догадаюсь? А я еще тогда, когда ты первый раз ко мне приходила, понял: никакая ты не вдова, просто муж тебе чем-то так насолил, что ты от него на край света сбежала.
Василиса убито молчала: отпираться было бессмысленно, оправдываться и объяснять причину бегства – тоже.
– Я тебя не сужу, – говорил тем временем Михайла Ларионович, – поглаживая ее холодную, как колодезная вода, руку, – да я бы, верно, и глаза на это закрыл, если б сама государыня к моему браку интерес не проявила. Вдруг бы всплыла потом когда-нибудь эта твоя история? Сраму не оберешься!
– Никто не дознался бы, – глухо проговорила Василиса.
– Нарочно – нет, а случайно могло бы что-то открыться. Мир-то теснее, чем кажется.
Видя, что девушка совершенно подавлена, Кутузов почувствовал, что перевес на его стороне. Тоном учителя, вразумляющего строптивого ученика, он принялся увещевать ее:
– Так что под венец тебе дорога заказана. Вот и рассуди получше, что я предлагаю: бесчестие или выход из положения. Венчаны, не венчаны, а любить друг друга нам с тобой никто не запретит!
Он решительно придвинулся к ней, и, чувствуя его тело в такой близости от своего собственного, Василиса задрожала. Слишком большим испытанием для нее было не броситься к нему сейчас, не слиться с ним воедино, не утопить свой здравый смысл в безрассудном счастье их новой встречи. Девушка с отчаяньем ощущала, что – еще мгновение – и она не выдержит всего, что довелось испытать ей в этот день, и поддастся своему порыву. Она представила себе, как он, утешая, прижимает ее голову к своей груди, целует орошенные слезами глаза, запрокидывает ее лицо для поцелуя… Пусть берет свое – он победил. У нее нет больше сил выдерживать разлуку с любовью.
