жизнь пролетает незаметно – от каждодневного и монотонного изнурительного труда время спрессовывается, и кажется, что весь век хлебороба умещается только в одну страду.
Быстро закончилось детство и у моих непутёвых двоюродных братьев-двойняшек Феди и Кости Пономарёвых – пришла пора послужить в армии.
Народу на проводинах было полно. Со всех ближних хуторов люди приехали проводить новобранцев.
Меня, чтобы не путалась под ногами, сразу посадили на печь. Бабушка бегала, хлопотала, угощая гостей. Ей помогала соседка, красивая, дородная женщина, сноха Иеронима.
На печи было жарко и тесно, всё пространство было занято какой-то старой ненужной рухлядью. Я с трудом смогла освободить себе немного пространства, перевернула вверх дном корчагу, села на неё и, как с постамента, стала внимательно осматривать гостей.
За столом рядом с новобранцами сидели девушки. Я уже своих двоюродных братьев стала различать, потому как в последнее время они часто у нас бывали и вместе, и по отдельности. Они сначала только казались на первый взгляд совершенно одинаковыми, на самом же деле еле уловимая, но разница была.
С Фёдором сидела совсем молоденькая, лет семнадцати, девица. Бойкая сероглазая красавица. Ну прямо настоящий маков цвет. Я никогда ещё не видела такой красоты – у нас в Калиновке таких ярких и красивых девушек не было. Звали её Тамарой, она была дочерью Осипа Семёновича и золовкой Валентины Немноновны.
Рядом с другим братом – Константином – скромно примостилась девушка, полная противоположность первой – тихонькая, малоприметная, пухленькие губки, курносый носик, светло-русые жидкие волосы, серо-синие маленькие глазки, похожие на пуговки, с белыми чуть заметными ресницами. Звали её Анной.
Александр на проводины братьев так и не приехал. Костя написал письмо в управление завода, где работал Саша, но там ответили, что он уволился, а куда выбыл – неизвестно.
Бабушка, немного освободившись, позвала меня с печи: «Манечка, иди-ко, внученька моя предорогая, спустись с печи-то, поешь». Я, давно с нетерпением ожидавшая этого приглашения, быстро спустилась, и меня повели на кухню.
Гости быстро захмелели, стали говорить все разом, а потом запели песни: «Уехал казак на чужбину далеко», «Скрылось солнце за горою» и «Последний нынешний денёчек». Как и встарь при проводах в солдаты, песни пелись печальные.
Стали собираться. Все вышли из-за стола. Новобранцы поклонились в ноги бабушке Сусанне. Она благословила, перекрестила каждого, поцеловала. Потом братья попросили благословения у крёстного и крёстной, то есть у моих родителей.
Наконец, все гости вышли на улицу и нестройной толпой потянулись к избе Никиты Пономарёва. Там нас встретила заплаканная Валентина Немноновна с трёхмесячной дочкой Катюшей на руках. Мужа своего, Никиту Осиповича, она тоже провожала в армию и оставалась с грудным ребёнком совсем одна. Тут были её братья с жёнами, Иван и Александр.
В доме Пономарёвых было всё не так, как у других. Мне было жутко интересно, и я глядела во все глаза. На продольной стене избы, над ковриком, висели оленьи рога. Чуть ниже – два ружья, а посередине – охотничий нож в красивых резных ножнах. Тут же находился патронташ с полным набором патронов. По другую сторону – ягдташ – кожаная, с бахромой и начищенными до блеска украшениями походная сумка. Над всем этим охотничьим богатством была приколочена длинная широкая полка, на которой стояли чучела птиц: уток, куликов, тетеревов и рябчиков.
Я, наверное, ещё бы долго рассматривала все эти удивительные вещи, но взрослые вышли на улицу, новобранцы стали усаживаться в сани. Валя простилась с мужем. Никита поцеловал маленькую дочь, что-то шепнул на прощанье и тоже сел в сани. За хутором, у лога, где дорога идёт в гору и поворачивает к тракту, провожающие достали ружья и дружно дали три залпа в воздух. Посыпался с ветвей снег, вспорхнули потревоженные выстрелами птицы.
Подводы, удаляясь, становились всё меньше и меньше, а потом совсем скрылись с глаз.
Вернувшись в бабушкину избу, мы собрали сундук, кошку Рябу посадили в корзину, к задку саней привязали корову Пестрёнку. Отец заколотил окна и двери дома досками. И подвода отчалила со двора. Ехали мы тихо, шагом, корова была стельная, гнали её осторожно. Задние ноги её временами разъезжались на скользкой зимней дороге. «Хорошо-то, что пока ещё не холодно. Вот мы и успеем корову перегнать. Иди, матушка, скоро в тёплой конюшенке будешь на месте. Ужо немного осталось!» – тихо приговаривала бабушка, украдкой вытирая выступившие слёзы.
Краснознаменские хутора нас встретили ужасным собачьим лаем. Целая свора собак осаждала нас со всех сторон и провожала до самого выезда.
В глухую полночь мы приехали домой. В домах уже не было огней. Только около народной избы были слышны звуки гармошки, девичьи голоса пели частушки. Один особенно сильный голос с акцентом выделялся среди остальных. «Райка Старикова поёт. Видно, с Бедноты вотяки пришли. Неужто кино было?» – с сожалением подумала я.
Мне сразу вспомнился случай, когда жители соседнего хутора пришли посмотреть фильм, а кино Савва Рогачёв так и не привёз.
Тут же у Райки родилась частушка:
– На Калиновку ходили по какого лешака?! Никого там не видали, только сердцу тошнота!
– Ну и Райка! – смеялись люди. – На ходу подметки рвёт! Про кого угодно и про чё угодно у неё уж частушка готова!..
Задумавшись, я даже не заметила, как мы подъехали к дому.
– Ну и слава те господи! Вот мы и на месте, – с облегчением вздохнула мама, осматривая хозяйским взором двор.
– Иди, матушка! Иди, Пестрёнушка, – ласково обратилась к корове бабушка, – пристыла за дорогу-то, иди отдыхай в конюшенке, – слыша хозяйский голос, корова послушно пошла в стойло. – Здесь тебе будет хорошо, тепло да вольготно, – чуть слышно прошептала Сусанна, выходя из конюшни. – А где у меня ишо друга-то скотинка, кошка-то? – переступив порог дома, произнесла бабушка и открыла корзинку. – Рябушка, выходи! – кошка, несмело выставив голову, стала оглядываться по сторонам.
Вдруг с печи камнем спрыгнула наша принцесса, трехшёрстная Машенька, подскочила к корзинке и зашипела. Шерсть у неё на загривке поднялась, хвост распушился. Но Ряба, видать, нисколько её не испугалась.
– Ишь вы! Ну! Ну! У меня не баловать. Вместе жить будете! – воскликнула мама. Кошки попышкали одна на другую, но до настоящей драки не дошло – Маша ушла на печку, а Ряба стала обнюхивать углы.
– Ну вот так-то лучше! – улыбаясь, сказала бабушка. – Парасковья, корову-то ночью придётся посмотреть. Фонарь-то у те есть ли? А то хто его знат, вить так далеко шла… Последний месяц ходит. Недели через три, бог даст, должна отелиться.
– Есть фонарь, мама, не беспокойся, встану ночью, схожу посмотрю.
Бабушка разделась. На ней был нагольный,
